Когда Кавински впервые увидел Прокопенко, он узнал, что значит быть чьей-то неизбежной судьбой: внезапно не под кайфом, но он почувствовал, как вместо крови по венам Проко течет бензин, и уже тогда он понял, что станет той вспышкой, что разожжет пламя.
Кавински забрал Прокопенко себе: приручил его, накачал всеми известными миру наркотиками — и всеми неизвестными, всеми теми наркотиками, какие он вообразил себе, — он спустил его вниз по автостраде на машине с перерезанными тормозами — или нет, не было такого, но ему бы хотелось, чтобы было, — он разбил его лицо поздно ночью перед Рождеством, и он дал разбить свое рано утром сразу же после.
И нет. Разница между Кавински и сумасшедшим в том—
Когда он видит Прокопенко здесь, в своем тайном месте, окруженного волшебством, которое может разрушить их двоих, это знание другого порядка.
Ему нужен Прокопенко, как ему нужен удар в челюсть, кровь, заполняющая его рот изнутри, вкус собственной плоти, перекрывающий все остальное, как связь между двумя изголодавшимися существами, которые делят роли в одной трагедии.
Конечно, блять. Кавински сам написал и срежиссировал это дерьмо для них двоих.
Под пальцами его сновидение - его лучший друг, его лучший друг — кажется неизбежным. В конце концов, Кавински знал, что все это закончится, что все то, к чему он привык, превратится в пустоту, и он окажется в своем волшебном лесу, который — вполне возможно — ненавидит его, и он будет стоять в десяти сантиметрах от Прокопенко и, может быть, будет держать его чересчур крепко, так вот; в этот момент, когда он стоит в волшебном лесу, и деревья говорят ему, что он — чертов — вор, и он держит Кавински за волосы, пока находится меньше, чем в десяти сантиметрах от его лица,
Кавински понимает, что не представлял все это себе настолько хорошо.
Кавински дышит Проко в висок. Он просто не может заставить себя двигаться — еще секунда, и он бы обнял Прокопенко, и это не шутка. Он вслушивается в голос своего отныне лучшего друга, но не может сосредоточиться на смысле и значении слов, он просто пытается уловить тембр его голоса, интонации, пытается осознать, могло ли случиться такое в реальности, было ли это в реальности, был ли Прокопенко таким? Кавински забыл о том, что он сделал с этим парнем сразе после того, как заставил его кровь гореть.
Ему интересно, означает ли все это, что ему плевать на Прокопенко — и не плевать на самого себя.
Или это означает, что иногда зеленые таблетки лучше заменять красными.
Как много всего Кавински сможет изменить в Проко, пока он не превратится в кого-то другого — во что-то другое, — пока Кавински не убьет его во второй раз?
— Конечно, Проко, твою мать, все, что ты только захочешь, — Кавински с силой отталкивает Прокопенко от себя, но через секунду ловит за грудки и не дает отстраниться, а потом заливается смехом. Он думает, что стоило ему вообразить Прокопенко с огромными сиськами, или Прокопенко, который мечтает стать астрофизиком, или Прокопенко, который мечтал бы только о том, чтобы отсосать ему — он вообще такое может? мог бы попробовать, кто же— ему хочется узнать, как много Прокопенко может позволить ему, может ли он позволить ему разрушить его снова — давит тут же пальцами на его кадык, не в силах сдержать — ярость? или это печаль? хуй его знает, одна гнилая история — ему хочется облизать его щеки, смотреть, как мерзко и противно слюна будет застывать на белой коже, но он не делает ничего, просто стоит и держит Прокопенко, будто боится, что тот сейчас развернется и сбежит, хотя, может быть, боится того, на одну ебаную секундочку, боится того, что не сможет достать из леса именно то, что ему действительно нужно. Что деревья разорвут их обоих — хотя плевать, это большой финал.
Кавински давит локтем под ребра Прокопенко, не в силах оторвать взгляд от его лица — прекрасного, как никогда раньше, в этой ситуации, как никогда раньше — и то, что все это происходит во сне, не делает нарратив менее реальным, Проко реален, нет, они реальны, они реальны, потому что все еще могут истекать кровью — Кавински давит сильнее и сильнее, вслушиваясь в дыхание Прокопенко, как если бы это была его любимая песня на радио, звук которой разрывал бы барабанные перепонки всяким там мудакам вокруг.
Ладно, хорошо. Это тот момент, когда Кавински переписывает его историю.

Это тот момент, когда он забирает назад все то, что имел в виду — или подразумевал, тот момент, когда он заменяет все это дерьмо между ними новыми смыслами, когда он конструирует реальность, где Прокопенко всегда был лучше остальных — конструирует реальность, в которой он не позволит кому-то еще нагрезить хоть что-то о нем.
О блять Джозеф Кавински, он знал, что окажется здесь.
— Я так хотел тебя, и вот ты мой, — это не история о любви или чем там еще, нет, блять, это история о нужде, об обладании, история о дряном наркомане, которому нужна очередная доза — Кавински кладет голову на плечо Прокопенко, и в этом жесте вся та чертова нежность, которая возникает не из отсутствия насилия, а несмотря на его изобилие. Он хочет забрать его домой, хочет выделить ему отдельное место, поставить у стены, как трофей —  Прокопенко будет его шедевром, его лучшей подделкой, о, Кавински превратит его тело в место преступления, если вы понимаете, что он имеет в виду.
И это долбанное желание опуститься перед Проко на колени — не из желания воспевать или не из желания дотронуться, но из чистейшего экстаза и эгоизма — я создал тебя.
И, может быть, совсем чуть-чуть — я рад, что ты снова со мной.
Зачеркнуто. Я рад, что теперь ты полностью мой.
Разница между Кавински и сумасшедшим в том, что он не сумасшедший, он только пытается перестать таковым быть.
Зачеркнуто.
Ему хочется уловить дыхание Прокопенко на своей коже, почувствовать бесконечные удары его сердца, на какую-то секунду ему хочется убедиться, что Проко окажется более живым, чем он сам, что он преодолеет все то, во что Кавински втянул его — включая его собственную смерть.
Так что там с проковым сердцем?
Кавински делает шаг назад, дергает Прокопенко за собой; на секунду шепот деревьев оглушает его, и на ту же самую секунду Кавински хватает Прокопенко за горло, и потом все прекращается - держит его крепче за предплечье, пережимая вены медвежьей хваткой - ему интересно, как работает сердце этого создания, как работают его вены и артерии, что существует внутри его грудной клетки - может быть, когда-нибудь Кавински вскроет ее, кто знает — он думает, был ли Прокопенко хоть когда-нибудь вполовину совершенным, как этот потрясающий отныне лучший друг, ценность которого не сравнится ни с чем в реальности - в этом дерьмовом, дерьмовом мире.
— Пойдем, я забираю тебя. — На самом деле, ему хотелось сказать: “Поцелуй костяшки моих пальцев и глотай собственную кровь”. Но нет, Кавински не делает этого — его внутренности дрожат, и потом он действительно, действительно обнимает Прокопенко — могло ли случиться такое в реальности? мог ли этот шут разрешить ему? а вот его новый лучший друг — он никогда не был в лесу так долго, но и никогда ему не нужно было унести отсюда что-то правильное, что-то непохожее на Митсубиши без руля.
О, он знает эту историю. Нечто божественное.
Кавински сжимает Проко за спину, пересчитывая его ребра, закрыв глаза и наслаждаясь целостностью костей под пальцами, существованием его кожи, тем, как его тело сужается от плеч к талии. Он стискивает его сильнее, сильнее и сильнее, и в этот раз он пробыл в лесу слишком долго, но он нихуя не жалеет.
Ему бы хотелось, чтобы это была та история, где его кровь превратилась кислоту, а не та дурацкая история, где ему было настолько не похуй, что разболелся желудок.
Кавински гладит Прокопенко по волосам.
И потом Кавински просыпается.