Фенрир был рожден великаншей Ангрбодой от Локи, ему вместе с братом и сестрой было напророчено принести гибель асам и конец миру, каким они его знали. Асы сослали Хель в один из девяти миров, где она стала править, Ёрмунганда швырнули в мировой океан, ну а волчонка оставили при себе, в Асгарде. Кормить его без страха, впрочем, мог только бог войны Тюр. Асы, видя, что щенок растет не по дням, а по часам, и памятуя о том, что ему суждено убить Одина, решили заблаговременно его сковать. Делать это, конечно, нужно было не силой, а хитростью, и они предложили волку испытать свою мощь, разорвав тяжелую цепь Лейдинг. Фенрир не стал возражать, рассудив, что это ему по силам - так и вышло, едва он напряг лапы. Затем асы принесли вторую цепь - Дроми, и была она вдвое крепче первой, и волк это увидел; однако и он стал сильнее с тех пор, как разорвал Лейдинг, да и слава требует риска. И он позволил опутать себя снова.
And he stretched out his arms
and his chains broke like thread
When he got to move,
ten thousand men was dead.
Но и на этот раз, пусть и пришлось попотеть, Фенрир сумел разбить цепь, и звенья разлетелись в разные стороны. Асы стали опасаться, что им никогда не удастся сковать Ужасного Волка, и Один послал гонца в Свартальвхейм к искусным в кузнечном деле гномам, и они сковали новую цепь, непохожую ни на одну другую. Глейпнир была тонка и мягка, как шёлковая лента, и ее металл был выплавлен из шума кошачьих шагов, женской бороды, корней гор, медвежьих жил, рыбьего дыхания и птичьей слюны. 
Однако Фенрир заподозрил неладное, когда ему бросили такой вызов: цепь была тонкой и порвать ее едва ли было достижением, а если в ней крылся какой-то подвох, и пробовать не стоило. Асы, однако, заметили, что если Фенрир не справится с такими легкими путами, значит, им незачем бояться его и стоит отпустить в родной Железный Лес, на волю. Ясное дело, волк сомневался в чистосердечии асов, и пожелал, чтобы один из них в знак доброй воли положил руку в его пасть. Смелости на такую жертву хватило только Тюру.
Как Фенрир ни бился, он не мог разорвать Глейпнир, и более того, цепь будто становилась туже с каждым рывком. Асы смеялись - все, кроме бога воинской доблести, лишившегося руки. Они соорудили якорь из глыбы камня, чтобы приковать волка к одному месту, и он разинул пасть, желая укусить любого, кто подойдет близко. Асы поставили ему в пасть меч в качестве распорки, Фенрир издал чудовищный вой, и слюна, текущая из его рта, стала началом реки Ван. Они могли бы его убить, но убежище для асов было слишком свято, чтобы осквернить его волчьей кровью, пусть зверю и суждено принести Одину гибель.
Исландские саги оставляют его скованным и воющим в бессильном гневе в ожидании Рагнарёка, и людям, наверное, спокойнее думать, что это действительно так. Его судьба сейчас, впрочем, не менее жалка - Глейпнир льнет к Фенриру, как вторая кожа, и он не может избавиться от цепи, не может принять свое истинное обличье, развернуться в полную силу. Он скрывался веками в диких лесах, куда не ступала нога человека, он терялся в толпе среди отбросов, но никогда отбросами не питался - только живая кровь, и чем крепче мясо, чем больше борьбы, тем лучше. Не всегда он помнил, кто он и откуда. Не всегда был похож на себя - серая тень когда-то устрашающего зверя, потухший взгляд, человечье тело.
Но он всегда вспоминает, так или иначе. И в какую бы шкуру ни рядился, Волк всегда остается Волком.

У этой силы никогда не было хозяина — только направление, выбранное из личных причин. Сатору простой человек — он выбирал других людей. Выбирал прикольный образ жизни, отсутствие удушливых правил, возможность реализовывать крутизну, чтение манги, игры на приставке, дружбу. Школу. Общее ощущение мира где-то за окном.
Никогда не выбирал идеологию, решение и манифест.
Инертный конформист, который хотел бы верить в других больше, чем верит в самого себя, но все еще находится на стадии шатания.
Он верит в Сёко.
Он, в общем-то, верит в Мегуми и Цумики — хотя пока не может точно сформулировать, в каком ключе.
Он верит в важность объятий — в среде, где держаться за руки считается откровенным проявлением чувств.
И он чувствует это прикосновение тонкой и легкой руки, чувствует этот ответ не только в том, как Сёко дышит, не только в том, что она не уходит из-под его рук (хотя могла бы с кошачьей текучестью просто ускользнуть). Но что молчит какое-то время. Позволяет.
Не смотрит, куда делась улыбка на его лице и как он закрыл глаза, шумно выдохнув.
Понимает, что ему за вечным криком все это нужно.
Конечно, Сатору отпускает ее. Что бы о нем ни говорили, он умеет быть благодарным.
Даже если после объятий она снова приводит себя в порядок. С годами он привыкнет трогать реже и вносить меньше хаоса. Это станет проще — бесконечность возьмет свое. Безопасный барьер вокруг его тела не увеличится, Сатору не перестанет его отключать, приближаясь к Сёко, просто естественная дистанция между ними вырастет. Это, наверное, происходит со всеми взрослыми людьми?
Эй, Сёко, будешь ли ты скучать, или тебе без этого просто станет... спокойнее?

— Серьезно? — по-птичьи склонив голову набок, переспрашивает Годжо.
У него-то тоже выходных не бывает, но это потому, что его работа и так веселая. Потому что после охоты он шатается по достопримечательностям и знакомится с местной кухней, шарится по сувенирным. Потому что без миссий он чахнет, сходит с ума, грызет собственный хвост и мозги всех окружающих. Как у остальных — он не знает, но никто на своей работе не выглядит увлеченным всерьез, следовательно, никому на работе может быть так же весело, как ему. Значит, люди берут выходные, чтобы сходить в кино или на выставку. Даже просто в кафе.
Сатору не задумывался об этом, даже несмотря на то, что Сёко всегда была на месте. Не всегда доступна, но он всегда знает, где ее найти, и еще ни разу не было такого, чтобы Сатору не застал ее в техникуме.
Все это время это была просто данность, с которой он сосуществовал, не задумываясь. Удобная данность, не нуждающаяся в глубоком анализе причин и следствий. Он бы откалибровал ожидания, столкнувшись с отсутствием Сёко, но без такой необходимости опирался на устоявшуюся картину мира.
Он не тратит когнитивные ресурсы на то, что кажется понятным и без этого. Активного внимания с постоянно работающими техниками стабильно мало, но здесь и сейчас Сатору полностью включен.

Он смотрит на Сёко в упор. Тепло ее улыбки отражается только в открытом блеске голубых глаз, хотя Годжо совершенно, стопроцентно серьезен.
— Золотые пуговицы блестят, — твердо сообщает он. — Ты видела хоть одну Барби без блесток? Дети любят, когда блестит.
Сатору любит, когда блестит.
Он дает себе секунду поразмыслить.

— Но люкс может быть без выебонов. Мне просто не жалко. Пусть у них будут шмотки получше.
Типа... как компенсация сиротства? Сатору слышал, в обычных школах за такое могут и забуллить. Хотя надо просто поставить Мегуми удар — это вкупе с его непередаваемой харизмой собьет спесь с любого задиры. Если он унаследовал не только ебало, но и хотя бы четверть физики своего бати (бр-р-р-р съука-а-а-а), проблем с этим не будет вообще.

— Забились. Я поставлю будильник, — обещает Годжо, кивая. И постарается не взять какое-нибудь задание, которое помешает ему вовремя вернуться.
Напоследок Сатору наклоняется и звонко чмокает Сёко в макушку, прямо в пробор.
Он, наверное, не перестанет, но это будет происходить все реже. Будет легче.