Это чувство было невозможно объяснить словами, но вот оно, танцевало на кончике языка, как маленький огонёк, и обжигало его. И превращало Локи из одного существа в другое, и таилось в самом волке, и в огромном змее, заброшенном в холодное море, и в ещё более холодной, жестокой Хель, рассечённой надвое.

Какое-то время кажется, что Доктор загнал «новенькую» в угол своими расспросами. Подумать только, каким он может, оказывается, быть грозным, когда смотрит вот так сверху вниз. Вот-вот раскроет все тайны, выведет всех и вся на чистую воду... Ага, разбежался.

Он мог бы сказать: здесь никто не любит Винтерфелл. У игрушечных волков на ёлках не просто так красные ленты на шеях, и чтобы волчица стала девушкой, в более старой версии сказки с неё снимают шкуру всерьёз. Но Рамси нравится щадить её, будто щекоча лезвием между рёбрами, а потом пряча — и демонстрируя пустые ладони.
Эта игра даже веселее, чем охота.

Теперь она действительно смотрела глубже — туда, где человек перестает быть собранным из правильных линий и становится собой. Его дыхание было неровным. Плечи — слишком напряженными. Он держался так, словно стоял на краю и знал это. Нарцисса задумалась над тем, считал ли ее Рабастан достаточно красивой, чтобы в итоге сжечь. Мысль была неожиданной, почти ленивой — и оттого особенно опасной.

Он встречал тварей, пьющих кровь, и выходил победителем из битвы с ними. И он сам пил чужую жизнь, не так, как в человеческих книжках про оживших мертвецов и проклятия.
Лучше. Уникальнее. Знаешь, скольких ты убивал? Миллионы за раз. Целые планеты. И ради чего это теперь, ради эрл грея и сендвичей в захолустье на краю галактики? Это смешно.

Должна ли она была раньше догадаться, что так будет? Что в каждом новом сообщении о зверствах Пожирателей она будет читать личное послание от сестры: «Это твоя вина. Я убью всех, кого тебе жаль. Всех, кто тебе близок. Всех до одного»...

Когда-то давно на холмах, поросших красной травой, высились виноградники семьи Оакдаун. Несколько лет войны времени Мастер потратил, пытаясь воссоздать их на планете, которая все равно была обречена, как и его ученик, спасший ту планету. Его жертва не остановила войну, жертвы вообще никогда и ничего не останавливают. Не существует того, что (или кто) повернуло бы вспять все войны этого мира, всех бесчисленных миров.

Ради сестры всё и затевалось, так ведь? А он — слишком заигрался в кошки-мышки... в очередной раз! Вот ответ, почему убийство ничего ему не принесло, кроме мучений: ОН ЗАБЫЛ ЕЁ ЛИЦО, ПЕРЕСТУПИВ ПОРОГ КОМНАТЫ ПРОЦЕНТЩИЦЫ.

— Знаете, куда мы? — он вертит бумагу, быстро набирая шифр, скрывающий координаты места и времени, и объявляет наконец, резко опуская последний рычаг, — Вот я — понятия не имею! Geronimo!

И эта вина становится инструментом, оружием и якорем. Когда энергия регенерации поднимается волной, золотой и всесжигающей, требуя освободиться и перекроить его с нуля, он намеренно погружает свои мысли в недавнее прошлое: лицо Билл, когда в нее выстрелили, беззащитные глаза детей, которых теперь приходится учить убивать, чтобы выжить. Он тонет в этом чувстве, как в смоле, и оно держит его.

До последней секунды Мисси оттягивала этот момент. Оставалась в стороне, лишь поддакивая своему «прошлому» — да и что ей было делать? На чью еще сторону она могла встать в этой ситуации? Кого поддержать, как не самое себя?