Питер поднимается и обнаруживает себя помятым, словно и впрямь бежал марафон. Концентрация отнимает столько сил? Или он просто услышал свой голод благодаря чужому любезному напоминанию? Так или иначе, внутри начинается бурение — что-то там закручивается с усердием, что-то очень знакомое.

Мысли, вспыхнув, на мгновение унесли её прочь, в залы Высокого Прилива, где шум волн был постоянным спутником их встреч. Где она, скрывая собственную боль за улыбкой, наблюдала за принцем издалека. Тогда он был рядом… и так бесконечно далёк. Тогда его взгляд был тёплым, его голос — мягким, его присутствие — почти ласковым… но не для неё.

Он замолчал, чувствуя, как его собственное сердце бьется ровно, дисциплинированно, но под этим ритмом есть другой. Человеческий. Тот, который он научился слышать за последние годы. Тот, который сейчас говорил ему: «она нуждается в тебе, не в логике. В тебе».

Он замер, отвертка в руке дрогнула. Он не хотел проводить эту параллель. Не хотел думать о том, что именно сейчас, Мисси слышит ту же боль, что когда-то чувствовала сама. Та же четырехдольная структура. Случайность? Или то, что привлекло его сюда подсознательно, еще до того, как он понял, что ищет?

Возможно, Джиму не стоило принимать это импульсивное и одновременно такое героическое решение — отправиться на помощь пострадавшим сразу же. Наверное, стоило хоть раз прислушаться к внутренному голосу, так сильно напоминавшему порой голос его первого помощника, и проанализировать ситуацию до того, как лезть на рожон. Но разве оставался бы он тогда Джимом Кирком, если бы не действовал всегда только в корреляции со своей совестью и своими инстинктами?

— Отпуск, значит, — он отвечает с сомнением, за которым скрыты века, тысячелетия наблюдений за мирами, как земной твердью, так и всем тем, что спиралью уходит в метафизическую глубину, к магме, огню и льду. То, что должно было быть наказанием, а стало освобождением, иначе почему они сейчас здесь, в этих скроенных по образу и подобию человеческих телах.

И, пожалуй, именно поэтому их падение оказалось таким… изящным. Не ошибкой — решением. Не наказанием — актом воли. Они не были изгнаны. Они вышли сами. И теперь этот выбор отзывался в каждом их слове, в каждом взгляде — как фантомная боль от отрезанных крыльев, которые больше не нужны, но почему-то до сих пор ощущаются.

Мир мгновенно изменился. Длинные, острые, как обсидиановые ножи, тени скал нависли над ними, в одно мгновение поглотив и сады Оакдаунов, и остатки тепла. Наступила беспросветная мгла — абсолютная пустота, в которой ориентиром служила лишь бледная, сияющая кожа его спутницы. Или это Кощей был всего лишь крошечным спутником, безнадежно запертым на орбите чужой, черной звезды, которая лишь сейчас вспоминала, как сиять во тьме.

Подхваченный потоком учеников, Малкин копошится в рюкзаке, из которого умудряется извлечь тетрадь, в которой они с Урисом рисуют комикс в свободное время, но затем опасливо озирается по сторонам, вспоминая, что здесь полно лишних глаз и ушей, и оттаскивает друга в сторону туалетов.

Вот именно тогда в памяти и всплыла эта фраза. «Я искренне считала, что вы — совершенно не в моем вкусе…» — а потом ее окончание, словно обухом по голове, — «…и очень разочарована тем, что ошиблась».
Произнося эти слова, в моменте Сьюзан хотела лишь обличить Коула в обмане. В том, что он заставил ее видеть в себе кого-то надежного и верного. Кого-то, кому можно доверять. А на проверку оказался одним из многих, кто долго ищет способ приблизиться лишь для того, чтобы нанести удар.