Грязь, смех, дрянная музыка. Какофония пьяных голосов вокруг него постепенно превращалась в колыбельную, от которой не было спасения для некогда весьма светлого ума. Джеймс ненавидел каждый уголок таверны, в которой проводил почти все дни и ночи. Ненависть стала его верной спутницей, куда более благонадежной, чем все прочие его отношения и связи.
Он сам себя наказал, о чем не жалел. Он не был достоин ничего из своей прошлой жизни. Он допустил страшную ошибку, может даже череду ошибок, из-за которых и занимался самобичеванием с таким злостным остервенением. Может быть, он просто искал смерти, которую избежал на борту «Разящего»? Перед ним стояла кружка с выпивкой, а в ней, едва он чуть-чуть прикрывал глаза, снова возникал ураган близ Триполи, и соленые брызги бури тянули его куда-то на дно вслед за экипажем на тонущем судне. Его судне…
Не было греха страшнее для капитана не уйти на дно со своим кораблем, и он ненавидел себя за то, что остался цел.
За дальним столиком вдали от всех сидел уже не коммодор флота Его Величества Георга II, не второе лицо после губернатора Порт-Рояла, а жалкое его подобие, тень в оборванной униформе морского офицера. Посерели до неузнаваемости лацканы, почернели золотые эполеты. Парик превратился в щетку, треуголка в грязную и помятую шляпу. От него разило грязью и выпивкой, как и от всего прочего сборища на Тортуге, а потому никто уже не обращал на него внимания. Не то что раньше, когда он только прибыл на этот проклятый остров.
Как над ним потешались те немногие, кто видел его еще в более приличном виде. И как быстро он стал «своим», когда пережил первые пять драк и стал своего рода «дурной компанией» даже для местного сброда. Его не трогали, видя поломанного человека, слишком заостренного на краях для каких-то новых дружеских отношений с себе подобными. Они словно ждали, когда он утонет в их пороках.
Видит Бог, Джеймс все сделал, чтобы слиться с толпой, целенаправленно и методично упиваясь до беспамятства, которое все никак не наступало. Видит Бог, он боролся с чем-то внутри самого себя, чтобы утонуть в пороке, но… Странно было заметить, что пьет все равно мало, даже когда вроде бы хотел отрубиться. Странно было отказывать куртизанкам, которые еще видели какой-то заработок в его карманах. Странно было отмахиваться от любых опасных делишек где-то в море, даже когда ему говорили о выгоде и возможном «возвращении».
Джеймс не мог себя заставить стать совсем как остальные, упасть до уровня животного, ведь иначе окружающих его пиратов и куртизанок назвать было сложно. Он застрял между адом и раем и не знал, в какую сторону тянет больше.
Голова была тяжелой, от мыслей, от рома, от грохота стульев и столов, тяжелых ударов кулаков где-то на другом концу забитого доверху зала. Будь его воля, он бы их всех перевешал, неудачников и авантюристов, пройдох и убийц… Если сюда попадали и такие, как он сам – глупцы, добровольно допустившие порок и беззаконие в свою жизнь, дорога впереди была всего одна, на тот свет да побыстрее.
И все же он жил. Зачем – он сам пока не знал. Пока не увидел внезапно появившееся знакомое лицо. Если Джеймс и пил в тот вечер, то действие алкоголя плавно прошло от ярости, сжегшей весь ром в его крови.
Гиббс! А значит, и Джек Воробей наверняка был неподалеку, ведь этот негодяй начал набирать экипаж на Черную Жемчужину. Ту самую Черную Жемчужину, чей силуэт был последним, что Норрингтон видел перед тем, как направить свой Разящий в лютый шторм в погоню у Триполи.
Слыша рев Средиземного моря, восставшего против коммодора в его самый темный час, Джеймс как во сне направился в сторону Гиббса, выискивая попутно и Воробья. Подлец сидел рядом, но делал вид, что не при делах, как обычно. Джеймс встал в очередь, прихватив с соседнего почти опустевшего стола бутылку рома, скорее для антуража, чем из желания выпить, но как только очередь рекрутов подошла к нему самому, не удержался от глотка.
- И какая же у Вас история? – спросил Гиббс, даже не увидев, кто перед ним.
- Моя история? Она такая же как ваша, исключая последнюю главу, - ядовито произнес Норрингтон, глядя на Гиббса сверкающими от ненависти глазами и улыбаясь со злобной иронией. – Я отправился в погоню за пиратами, дал им фору. И я плавал вслед за ними по всему Атлантическому океану. Я почти поймал вас у Триполи. Если бы не этот проклятый шторм, взявшийся из ниоткуда, - склонившись к столу, Джеймс поставил рядом с Гиббсом бутылку и уперся в столешницу руками. – Ну и что мне теперь с вами делать?.. Наняться к вам на борт?..
Почувствовав, как сзади перемещаются, а именно пытается слинять искомое лицо, Джеймс без особых раздумий вытащил из-за пазухи пистолет и направил дуло аккурат в ходячий куст, которым внезапно со страху стал Джек Воробей. Узнав в грязном матросе своего старого недруга, капитан пиратов разумно рассчитал, что пора делать ноги.
- Или пустить тебе пулю в лоб?
Джек выглянул из-за зарослей, за которые схватился в попытке избежать неприятной встречи.
- Ужасно выглядишь!
- Да что ты…
- Но это не важно! Ты принят! – радостно воскликнул Джек, свернув золотыми коронками.
- Да?.. – задумавшись, Джеймс хмыкнул и хрипло добавил: – Извини… старая привычка.
За секунду до выстрела все стало понятно обоим. Воробей переменился в лице, Джеймс протрезвел окончательно и решил во что бы то ни стало убить Джека прямо здесь и сейчас, и глаза его стали темными и ясными как два оникса. Но судьба решила снова иначе, и руку бывшего офицера внезапно схватил какой-то пьяный дурак, помешав Норрингтону исполнить задуманное.
Пуля просвистела в канделябр, канделябр упал на голову кому-то за соседним столиком, всего ничего и внезапно в таверне уже была полномасштабная война. Джеймс искал свою жертву среди возникшего моря грязных пиратов, выискивая только одну бедовую голову, но вместо Воробья внезапно нашел совершенно иное лицо, которое тоже оказалось втянуто в драку.
«Элизабет?..» - подумал он про себя.
Все внутри внезапно похолодело, будто вместо жаркой Тортуги на Карибах он вдруг очутился где-то в льдах Антарктики. Как она здесь оказалась? Почему она тут? Почему?!
Ужас от того, что девушка, которую он любил, внезапно явилась в это место и в это время, сковал его разум. Он должен был ее защитить, он должен был!
- Ну-ка, жалкое отродье! – проревел он громко. – Кто первый?! Я вас всех поубиваю, одного за другим! – воскликнул Норрингтон, переманивая на себя как можно больше чужих глаз и притягивая чужое оружие как магнитом в сторону от Элизабет.
К сожалению, исполнить задуманное оказалось не так-то просто, ведь один за другим враги не выстроились, и вскоре Джеймс отбивался от пятерых разом, против воли оказавшись рядом с Элизабет спиной к спине. Это могла бы стать его последняя ночь на этой земле, если бы не странное ощущение, что умирать нельзя, хотя бы ради нее.
Одна из шпаг вдруг скользнула по пьяни куда-то сбоку от него, Джеймс лишь краем глаза успел заметить, что острие тянулось в сторону мисс Суонн и, не имея иных возможностей ее уберечь от удара в спину, он подставился под удар сам. Укола хватило, чтобы зарычать как раненой дворняге, но быстро стиснув зубы, Джеймс полоснул своей саблей по лицу врага, и тот с воем упал на землю в груду своих пьяных друзей.
- Слишком много, - прошипел Норрингтон, надеясь, что его услышат. – Уходите…

Предательство у пиратов в крови. Предательство – это то, чем восхищаются наивные романтики, искренне считая дух пиратства духом эфемерной свободы. Конечно, легко говорить о завораживающих перспективах свободы вопреки законам людей и Бога, сидя дома в уюте и комфорте, едва ли видя большую воду, к которой так манит перед сном за вином или чаем. Легко говорить о свободе и беспределе как о благородном призвании, когда ничем не жертвуешь, кроме своей бездарной жизни и жалким существованием, а потому только таким бесчестным путем можешь выбиться в люди.
Кем же была мисс Элизабет Суонн? Нищенкой уж точно нет, девушка с детства была окружена роскошью. Предателем или романтиком, который не знает, что такое предательство? Которому навязали сказками и байками образ светлый, чуть ли не благородный? Норрингтон искренне хотел узнать, кто, ведь Уэзерби Суонн не отличался сентиментальностью к преступникам.
Увы, на все то, что сам Джеймс считал порочным и беззаконием, дочь губернатора Порт-Рояла смотрела влюбленными глазами с того самого дня, как на их пути попалось разбитое торговое судно. Вместо страха и ужаса перед лицом гибели в огне на воде она почувствовала любопытство – иначе объяснить все дальнейшие симпатии было попросту невозможно. Норрингтон помнил ее, еще подростком, в окружении светских леди, свиты отца, аристократов, других офицеров, для которых защита Порт-Рояла была долгом. Ей было скучно… все, что Джеймс считал честью, для юной мисс Суонн было чопорной глупостью, лишенной шарма. Служба Королю не завораживала так же, как служба собственным корыстным интересам.
Как же так могло выйти?
Для ребенка такое отношение к жизни было почти что закономерным, бунтарский дух помогал развивать личность. Но как можно было воспринимать бунтарский дух светской леди, когда ей уже пора было выходить замуж? Строить свою собственную семью? Быть опорой мужчине, который был бы достоин ее ума и красоты? Как могла девушка, видящая красоту в грязи и ужасах бесконечной войны добра со злом, быть кому-то опорой? Джеймс желал подарить ей целый мир, но не отняв его у других, а вписав их в историю без угрызений совести и уверенным почерком служителя закона. Теперь его рука уже дрожала, мир вокруг стал противен, и Элизабет Суонн, выбравшая путь пиратов, смотрела на него с сожалением.
Теперь она была ему опорой, несмотря на все противоречия между ними. Какая ирония, что он пошел по драгоценному для нее с детства пути в столь позднем возрасте, нисколько того не желая, а она вдруг начала сочувствовать павшему офицеру Короля, так искренне глядя на него с тоской, будто действительно ценила что-то из прежней своей жизни и его самого. Издав отчаянный стон сквозь вздох, Джеймс скрючился на земле, пытаясь встать, чтобы не растянуть и так косую рану. Не сказать, что это была его первая колотая рана за всю его не особо долгую, но насыщенную на приключения жизнь, и все же она явно была самая опасная.
«Эти псы сдыхают в грязи больше, чем в битвах», - прорычал он себе под нос, на деле издав лишь недовольное кряхтение. Оставалось надеяться, что в пойле, которое можно было прихватить почти на каждом углу, было достаточно спирта для очистки раны. Джеймс не хотел полностью полагаться на руки Элизабет, шагая по грязным портовым улочкам к побережью, но чем ближе они были к мрачным причалам, овеянным блеклым лунным светом и огоньками масляных ламп, тем тяжелее давался ему каждый шаг.
Казалось, он шагает на плаху, до которой так и не дошел, еще будучи в звании. Черный силуэт судна, за которым гнался через целый океан и пару морей, стоял спокойно перед ним в отдалении, непринужденно покачиваясь на спокойных волнах. Проклятое судно, судно, и так успевшее высосать как кровопийца, жизни трех десятков его офицеров, матросов и красных мундиров. Джеймс споткнулся о косую доску на деревянном настиле причала, но вместо того, чтобы опереться на Элизабет, он снова упал, уже на колени, почти в чьи-то ноги.
- О, черт, черт, - начал возмущаться Джошами Гиббс. – Зачем вы сюда явились? Зачем вы оба сюда явились?
К своему удивлению, Джеймс почувствовал, что его снова поднимают. Гиббс привык таскать тяжесть, то груз ответственности, то собственное набитое ромом брюхо. Иногда и матросов, нажравшихся в его компании, чтобы хотя бы не свалились за борт и отоспались в трюме.
- В городе есть лекарь!
- Шаманы, - прошипел Джеймс, вздрогнув. Он успел пару раз увидеть этих «лекарей», выползших из джунглей на севере. Премерзкое зрелище не оставило Норрингтона равнодушным, а перспектива умереть в их окружении стала лишним поводом проявить упрямство.
- Ты слышал своего драгоценного капитана, я нанят!
Когда ему на плечо в основном завалился Норрингтон, а придирчивый взгляд нашел кровавые разводы на серой рубахе, стало ясно, что времени ждать одобрения капитана нет.
- А вам-то зачем сюда, мисси? Жить надоело? Ох, будь оно все неладно, пошли, пока Джек не видит…
С чьей-то, если уж не божьей, помощью, Гиббс смог втащить Джеймса по трапу на борт «Черной Жемчужины». Каждый шаг по деревянному настилу этого корабля отдавался гулким эхом в груди бывшего офицера, будто ступил в братскую могилу.
Зачем Воробей нанимал такой сброд на свой корабль? Зачем нанял даже его самого, несостоявшегося палача? Зачем на корабль хотела Элизабет?
Снова застонав от боли, но теперь намного тише, чтобы не привлекать внимания еще неадекватных от попойки, но злопамятных матросов, Джеймс протиснулся как мог через люк на нижнюю палубу. С трудом удержавшись за Гиббса, он дошел до символического лазарета, где старпом Воробья усадил раненого, а его спутницу предупредил, пригрозив пальцем:
- Если оба хотите протянуть хотя бы неделю, держите языки за зубами. И не лезьте, куда не просят! И если что, вы сами залезли на корабль. И вообще, я вас не видел, - пробурчал Гиббс, махнув рукой на угрюмого Норрингтона. Джеймс смотрел на пирата исподлобья, помутненным, но все равно от души злобным взглядом.
Этот человек когда-то служил на Разящем, было ли ему хотя бы каплю жалко корабль и экипаж, который, пускай недолго, но стал ему семьей? Как быстро забывали люди все то хорошее, что у них было, ради мечты о чем-то большем! Стоило ли променять жизнь порядочную на бесконечные приключения Джека Воробья?
Сгорбившись, Джеймс тяжело вздохнул, следом распрямился и начал как мог аккуратно стягивать камзол.
- Вам нечего здесь делать, укройтесь до отбытия. Вряд ли Ваш дружок захочет выкинуть в море, когда уже будем далеко от берега… и портить медовый месяц…
Приглашение на церемонию было последним официальным письмом, которое пришло на имя Норрингтона в его поместье в Порт-Рояле по прибытии домой. Он оставил это письмо на столе подле своей офицерской шпаги, которую выковал Уильям Тернер, и больше никогда не возвращался под ту крышу.

Кольца не было. Джеймс скользнул взглядом по ее тонким пальцам в поисках блеска металла, который мог бы сулить счастливую семейную жизнь, и не нашел ничего. Пустота. После всех ухищрений, на которые пошла эта девушка ради своего возлюбленного, их счастью так и не досталось ни времени, ни обстоятельств расцвести под жарким карибским солнцем. Досадно. Куда больше досадно, чем бывший коммодор Норрингтон мог сам себе признаться. Слишком много людей умерло ради кольца на пальце Элизабет Суонн. Слишком много…
Джеймс ничего не ответил, лишь проводил ее полными отрешенности и потаенной боли глазами, пока она не скрылась из виду, а после устроился как мог удобно сидеть в полумраке трюма, замерев в охватившем его отчаянии… как наяву, слыша далекую, такую прекрасную мелодию из прошлого…

В полубреду своего прошлого, которое накатило на Джеймса сновидением, он очнулся от особенно сильной качки – «Жемчужина» явно взяла новый курс, а скрип старого корабля пронесся через его нутро опасной сиреной. Он открыл глаза как раз тогда, когда Элизабет Суонн в своем нелепом пиратском наряде, едва ли достойном ее природной красоты, вернулась в трюм и…
- Нет. Нет! И еще раз нет, - кое-как встав на ноги, Джеймс поднял предупреждающе вверх указательный палец, чтобы юная особа даже не подходила к нему ближе. Еще чего не хватало, чтобы она ему раны обрабатывала! В таком виде! В такой близости!
«Да я лучше умру», - в сердцах подумал Джеймс, ежась от барышни как от огня.
- Опустите миску и никто не пострадает, в том числе и я. Я сам все сделаю, я знаю, как обрабатывать такие раны. А вам нечего марать руки еще больше, - буркнул Норрингтон, отводя взгляд в сторону от Элизабет.
- Все еще не понимаю, что произошло и зачем Вы здесь… Как дурной сон, от которого никак не пробудиться, - сказал он полушепотом.

Отредактировано Data (2024-09-01 12:26:01)

Перспектива вырисовывалась так себе, но Джеймс понял, что играет в благородство по старой памяти с куда большим рвением, чем мог себе позволить. Так ли он чурался на самом деле нарушить старые обеты и приличия, перейти рамки дозволенного? Он уже делал невозможное и запретное законом, только бы угодить мисс Суонн. Так почему же сейчас так ежился от нее как от огня?
Быть может, потому что желал до сих пор какой-то иной близости... Не из жалости или потребности, а по обоюдному желанию быть близко. Он не был скромником, видит Бог, Норрингтон по молодости достаточно повидал куртизанок в портах Джорджтауна и Кингстона (по своим меркам достаточно, конечно), не говоря уже о нелицеприятных последствиях абордажных сражений. Но первый раз взять девушку за руку, повести на танец, проводить по городу под руку. Коснуться кожи не по порочной случайности, а в силу постепенно размывающихся обстоятельств. Это было бы приключение длинною в жизнь, начинающееся с первого касания.
Глупый романтик в нем умирал медленнее, чем его собственное тело. Или, быть может, это был лишь упрямый ребенок, которому казалось, что все вокруг неправильно и не так, как он хочет. Ну еще бы, разве он мог хотеть, чтобы его в таком виде подлатала губернаторская дочка? Пускай у нее у самой вид был потрепанный, но его-то в сто раз хуже.
Все не так, все не то!
Зажмурившись, бывший коммодор выдохнул всю наивную чушь и кивнул. Не суждено мечтам сбыться, ни взрослым, ни детским, включая капризы взрослого аристократа и обделенного любовью чада. Он с угрюмым видом, будто сам себя рассердил, сначала сам осмотрел свою рану.
- Мне не претит Ваше общество, мисс Суонн. Мне претит мое. Сложно позволить себе слабость, когда знаешь, чем это может обернуться на пиратском судне, - прошипел Джеймс от боли, когда началась обработка раны. Едва ли он привирал, хотя едва ли это было главной причиной его смущения. Но ей не узнать его души, и не понять его чувств. Она не видела его отношения прежде, не поймет его заботы и сейчас. Девочка выросла в бунтарку, а он оказался сбоку от чужой судьбы и мог лишь ухмыльнуться от того, что судьба внезапно сделала петлю.
- Дайте догадаюсь, - сказал Джеймс, приподняв голову к потолку, коим был настил верхней палубы над ними. – Это как-то связано с прибытием Ост-Индской торговой компании?
Взгляд Джеймса стал малость надменным. О, он знал про то, что представители компании освоились в Порт-Рояле. По Тортуге слухи разносились достаточно быстро, особенно когда дело касалось безопасности крысиных троп и норок, коими они пользовались вокруг да около британских владений.
Когда Джеймс впервые услышал о визите линкора компании в Порт-Роял, сердце его забилось быстрее – не то от радости, не то от страха. В отличие от соседей на континенте, у Англии не было Вест-Индской компании, чтобы заниматься вопросами исключительно карибского бассейна. Но в таком случае визит их значил лишь одно – Король решил, что проблема пиратов перешла грани допустимого и направил туда частный флот. А значит, все вопросы решались уже в частном порядке… на усмотрение частных владельцев того самого флота. Один ли линкор прибыл в порт города или на подходе была флотилия?
- Можно было догадаться, что стараниями вашего с Тернером друга Воробья это произойдет рано или поздно, - произнес Норрингтон меланхолично. – Я почти всю жизнь потратил, чтобы вытравить пиратов из нашего дома. Моего и Вашего, мисс Суонн. А теперь мы плаваем среди их вод, живем среди их нечистот и выживаем как они… Я не думаю, что Ваш отец желал Вам такой участи, когда брал с собой из Англии. Как он?.. Он жив? – вдруг спросил Джеймс, глянув на Элизабет с тревогой.

Отредактировано Data (2024-09-07 12:36:16)

Нахмурив лоб, Джеймс почувствовал, что его почти обняли, чтобы обмотать рану, и поневоле как влюбленный мальчишка улыбнулся уголками губ. Благо, что она не видела, какой стыд! Он тут же смутился и тихонько кашлянул, выражая тем самым смятение и своего рода терпение. Уж сколько ему было неловко в этот момент знала лишь она сама, если еще понимала устои их старого мира. Но он был благодарен за ее старания, а потому с той же благодарностью опустил взгляд на ее лицо, засматриваясь на длинные ресницы, тонкий нос и вопреки всем ветрам и пиратской копоти – золотые локоны. Он мог надеяться лишь на касание к ее руке буквально год назад, а теперь…
Что ж, жизнь размотала их ниточки судьбы и скомкала, переплетая в тугой узел. Теперь те расстояния между ними становились какой-то старой доброй сказкой о приличиях, рыцарстве и аристократизме. Но, пожалуй, самые крепкие тросы и состояли из нитей, у которых не было красоты, лишь цель и смысл. Какой же был смысл в их искореженных жизнях? Все, что говорила Элизабет, напоминало Джеймсу большой пожар, что уже подступал к их общему дому, загоняя в угол, и чем больше он узнавал деталей, тем страшнее становилась картина нового бытия. Было бы проще, не подбрасывай та же Элизабет или, чего уж там, Уильям Тернер, масла в зарево… Слишком много теперь стояло на кону, и, кажется, мисс Суонн двигалась не в ту сторону, что казалась столь очевидной самому Джеймсу. Теперь его хмурость была с тенью опасений.
Аккуратно приподняв руку, Джеймс робко коснулся подбородка девушки подушечками пальцев, чтобы подняла глаза и посмотрела в его собственные, вняла голосу разума, который еще зиждился в бывшем офицере и сиял теперь искрами за зеленой радужкой.
- Власть Ост-Индской компании построена на крови и междоусобных войнах. И теперь компания явилась в наш с Вами дом в наказание от нашего короля. Я потерял два флагмана в глупых погонях за пиратами, они принадлежали королю Георгу. Наш город был построен для короны, Ваша семья получила столько власти и богатства благодаря Георгу. Никакое королевское прощение, кто бы его ни получил из нас всех, уже не смоет памяти о публичных арестах и измене короне. Даже если нам удастся вернуть себе королевское расположение, жизнь уже никогда не будет прежней, Элизабет. Нам надо сберечь хотя бы то, что еще осталось, пока наш с Вами дом, Порт-Роял, еще не разрушен до основания… И этого не сделать в погоне за Уильямом Тернером.
Джеймс засмотрелся в ее карие глаза с трепетом, печалясь, что до этого вообще дошло. Понимала ли Элизабет, что происходило вокруг нее на самом деле? Какой поворот приняла ее судьба? Неужели стоило пройти через все эти ужасы и потерять все, чтобы просто понять, как много было даровано лишь росчерком пера в Туманном Альбионе? И как такой же росчерк уже разрезал ее судьбу черными чернилами на «до» и «после», где будущее едва ли светлое?
- Господом отвергнутые, короной обреченные. Пускай падшие души лезут в морскую могилу. Прошу, не идите вслед за ними. Нам надо найти путь домой, нам надо вернуться к Вашему отцу, - вкрадчиво и тихо произнес Джеймс, даже не заметив, как робкое прикосновение к ее лицу стало прикосновением к щеке. «Умоляю, хоть раз в жизни доверься мне», - подумал он напоследок.
- Бэккет не дурак, и если ему что-то надо, то в том есть существенная ценность. Компас… Голландец… коль корабль существует, как и это треклятое судно, - оглянувшись вокруг, Джеймс мотнул головой. Оказаться в трюме корабля-призрака ему не хотелось никогда в жизни, и вот он здесь, да еще и с Элизабет. – Компания использует любые средства, чтобы получить еще больше богатств. Если они покушаются на легенды морей, пускай, это не наша битва. Надо спасти Вашего отца, доказать короне, что мы способны вернуть порядок и без Катлера Бэккета. Тогда, быть может, появится свет в конце тоннеля и для прочих, как Тернер.
«Но как?» - устав в мгновение ока, Джеймс прикрыл глаза и отошел в сторону от Элизабет, чтобы устроиться на ящик у переборки. Корабль скрипел, покачивался слегка на волнах, в полумраке помещения было сыро и одновременно душно, но никакой дискомфорт снаружи не мог перекрыть ощущения грязи внутри.
Во что он превратился? Умереть с честью на Разящем становилось все привлекательней. Умереть бы еще раньше?
- Мне некуда больше идти, Элизабет, - тихо признался Норрингтон, качнув головой. – У меня был дом в Англии, была семья. Но отец… скорее сам меня прирежет, чем пустит изменника и пирата на свой порог. Я жив в долг перед судьбой и по его снисхождению, так мне говорили с семи лет.
Проведя рукой по темным волосам, успевшим отрасти до неприличия длинными на его вкус и цвет, Джеймс прижал рану рукой, чувствуя ноющую боль. Скорее фантомную, чем настоящую, усиленную воспоминаниями и страхом.
- Теперь, после всего того, что сталось, мне не будет прощения, даже если умру в лаврах героя. Порт-Роял – все что у меня есть. И если Вы говорите, что теперь там Катлер Бэккет, который уже сместил Вашего отца… моего… друга, пожалуй, одного из немногих людей, которых я еще могу назвать другом. Мне надо что-то сделать. Я был уверен, что жизнь станет лишь лучше, - усмехнулся Джеймс, - глянув наконец на свою собеседницу. – Я даже представить не мог, что почти все потеряю вот так. Осталась, наверное, лишь гордость с совестью.