// яйцы fаберже - провокация

К своему первому в жизни не_свиданию рыжий готовится так тщательно, словно собирается сразу ехать в Астану. Он укладывает непослушные волосы, выбирает самую чистую одежду из их гардероба и даже гладит рубашку. Волнение пульсирует в подреберье, предвкушение с конца подъедает каждую возникающую в голове мысль. Свежезастегнутая рубашка теперь неприятно липнет к горячей коже на спине. Будь его воля — поехал бы в одних штанах, но они же идут в м у з е й. И это все еще не_свидание.  Задание, инструктаж, подготовка, но только не то, о чем они все равно не скажут вслух. Лисовский мельтешит возле квартиры и все еще фырчит про Астану. Не доводить дело до конца, между прочим, вредно для здоровья. Вся эта вредность накапливается в нем, оседает на корне языка и ниже, в животе, все еще сладко сводимом теплом. Максимализм плюс гонор и большие амбиции, взболтать, смешать, сдобрить щепоткой завышенных ожиданий – и пожалуйста, готов коктейль под названием «Алексей Лисвоский». Возбуждение сходит медленно, оно скулит, когда дверцы лифты закрываются, оставляя их наедине, обстановка располагающая, чтобы что-то сделать: нажать все кнопки, сломать все к чертям, запереться на пару часов и получить то, что положено. Но этажом ниже баба Нюра с набитыми авоськами  ругаясь протискивается между ними в лифт. Лис отступает на несколько шагов назад и насмешливо фырчит себе под нос. Становится легче дышать лишь на улице; там пыльный ветер с дорог выбивает трепет из легких.

Они выходят на набережную, заполненную взбудораженными туристами с горящими глазами и растянутыми улыбками, а шагающие рядом девушки обсуждают запланированное световое шоу с фонтанами в Петергофе. Калиев отмахивается от него, пока рыжий довольно щелкает кнопкой фотоаппарата. В ломбарде на первом этаже соседнего дома перед рыжим уже закрывают двери и гонят метлой. Но Лисовский находит слова и выманивает старую мясорубку на не менее старенький, ели работающий полароид.

Теперь он фотограф.
И у него уже есть миллион идей, как заработать и покрыть свои (и не только) долги. Калиеву, соответственно, ни один из предложенных рыжим планов не нравится. Может все еще злится на то, как Лисовский тащит из бабкиного шкафа остатки советской роскоши и обменивает их на очередной хлам?

Это не хлам -  возмущается Лис, бережно натирая кухонным полотенцем объектив. Он с детства проявлял интерес к фотоаппаратам: забирал из рук отца доисторический полароид, вертел в руках долго и нажимал на кнопку, пугаясь щелчка и с огромным любопытством глядя на медленно выползающую фотографию. Смазанная картинка, на которую умудрилась попасть часть одежды матери и ножка стула — вызывают неистовый восторг. Он пачкает пальцы в краске — та ещё не успела высохнуть, убегает от отца, который пытается его поймать и громко-громко смеётся.

Лисовский мучает эту неделю полароид до героической смерти и кучи фотокарточек, которые буквально на каждом шагу в квартире. Кот едва слышно ворчит, когда находит их даже под подушкой. Рыжий наблюдает, лукаво выглядывая из коридора. В глазах искренняя радость и любовь, такое невозможно описать или передать — только запечатлеть. Камера предательски дрожит в руках, но он успевает сделать кадр, выдавая себя громким щелчком и тут же сбегая с места преступления. Каждая неумело сделанная фотография —  бережно хранится в верхнем ящике тумбочки рядом со собранной раскладушкой, наполняя восторженным трепетом в груди сердце.

-  Ну вот, теперь ты вышел не симпатичный. - Выражение Кота меняется, выдав  настолько серьезное лицо, что рыжий состраивает недовольную гримасу, но больше не пристаёт с фотографиями. На ближайшие десять минут. - И скучный.

Он хитро улыбается, глаза горят ярче любой вывески на всей этой торговой улице. У него с собой в небольшом рюкзаке переброшенном через плечо, прихваченные горячие бутерброды, несколько штук, кажется, нечетное количество — сыр с колбасой и хлебом, небогатые разносолы, но что есть, и термос с горячим чаем, какой нашелся в виде заварки. И даже маленький пакетик молока. Когда они доезжают до выбранной Калиевом культурной программе на карте, тот косится голодными глазами в сторону парка.

— Не знаю, что тут интересного. Скука смертная. Нахрена Светочке сдался этот музей Фаберже? Она что, дорогих яиц не видела? Татуированный поправляет очки, Лисовский — снова фотографирует. Момент обыденный, но именно поэтому столь ценен.

Все еще возмущенно бормоча, он поднимается следом по ступеням и успевает протиснутся в щель между дверьми уверенный, что этот поход будет самым бесполезным из всех в его жизни, потому что рыжему совсем не интересны выставленные каменные плиты, очищенные от тысячелетней пыли утварь, орудия и украшения с наклеенными на яйца разноцветные, блестящие камушками.

Отредактировано The Fox (2024-10-01 00:48:44)

// ЛЬДИНА - твои кошмары

Лисовский едва слышно вздыхает, - я не выучил. Ему было некогда учить тексты на бумажках, которые Калиев подсовывал каждый вечер на кухне, всегда находились дела важнее. И ему не хотелось, что бы Светочка отгрызла голову за плохой комплимент. В очередной раз.

- Слушай, может вообще обойтись без комплиментов? Одними губами произносит Лис, зная, что Калиев прекрасно услышит его, хоть стоя на расстоянии метра, хоть находясь на другом конце города.  — Зачем ей лишнее внимание... Вдруг она захочет потом продолжения, и как я буду соскакивать? Почему ты не подумал об этом?

Рыжий морщится, демонстрируя Коту, что все еще не заинтересован этой идеей и даже не понимает ни одного названия экспоната в выставочной галерее. Пусть они и  напечатаны на плотной бумаге, надёжно защищённой от света искусственных ламп и солнца броней прозрачного матового пластика. Шрифт крупный, напечатанный так, что даже человек с проблемами зрения, легко сможет разобрать в каком году сделана  работа, кто является ее автором и как по его воле было названо произведение искусства.

- Я уже рассказывал тебе. - ворчливо фырчит Лисовский, переминаясь с ноги на ногу и уклоняясь от прямого ответа. У него даже колени трясутся, не говоря уже о том, что внутри все сжалось в один комок и теперь перекатывается туда-сюда в пустоте. Лисовскому не нравилось это ощущение. Как донести до Калиева, что девушки, странные существа. Они только отправили ей пару смс-ок на телефон и пару комментариев в блог, но "золотая" девочка уже была готова просматривать свадебные журналы в поисках платья. До того момента он и подумать не мог, что Невская на втором свидании вместо штудированной Лисом биографии Бродского от рождения Иосифа Александровича  в еврейской семье в Ленинграда до его встречи в Вене с Карлом Проффер,   заговорит о рыжем в образе своего потенциального жениха. Кто после такого вообще захочет общаться? Более эпичное знакомство было, пожалуй, только у него с Мальвиной. Она Лисовскому тогда нос сломала и загремела вместе с ним в полицейский участок. Зато теперь у них обоюдная (не)любовь.

- Она предложила познакомить меня со своим отцом и ... помотав головой, Лис почесал шею, почувствовав, как по спине прошли мурашки, - я сбежал, пообещав еще написать. Смотря теперь больше по сторонам, он все больше рассматривал то, что его окружает и, все меньше слушал речь, водившего за ними группу китайских туристов, маленького и толстого экскурсовода проявляя полное неуважение к статусу их провожатого. А еще, он все больше замедлял шаг, словно случайно отставая от Кота, пока, не начав медленно завязывать итак хорошо завязанные шнурки, не проводил взглядом татуированного, что терялся в общей толпе за поворотом.

- Я ща....

На его губах появляется широкая улыбка и, порой чуть ли не смеясь, теперь уже совершенно другими глазами рыжий рассматривал все то, что его окружает. Теперь, не слушая монотонного, казалось бы, зудящего голоса, он и сам стал подмечать вещи, что были интересны ему. Табакерка презентационная с портретом великого князя, серия пасхальных яиц из фарфора. Узоры на бонбоньерках, отсылающие к разным регионам и эпохам. Вот там, за стеклом, стояла еще одна ваза-кратер с портретом императора. Вертя головой, Лис, услышав звуки, притаился за колонной, когда услышал чьи-то голоса. Чуть слышно хихикая и чувствуя, как его медленно начинает поглощать азарт, он повернул голову, присматриваясь к двери, что была рядом. Потертая и старая надпись на табличке гласила "хранилище". Ниже же, уже потертая и едва читаемая, шла надпись с обозначением номера кабинета. Скука, думает он, чуть дергая ручку.  Но, почувствовав, что дверь заперта, с вновь проснувшимся любопытством, Лисовский с досадой думает, что зря не прихватил из квартиры свою отмычку.

Смотря по сторонам с присущим для него в такие ситуации любопытством, рыжий, чуть свистя себе под нос, уже крутился вокруг замка. Возможно… если бы он мог… Назойливая, словно чужая мысль, и вот уже со странным упоением он шелестит над ручкой, когда различает в отдалении зала шаркающие шаги. Резко выпрямившись и сделав глубокий вдох, Лисовским резко, почти в вприпрыжку ныряет за угол, нагоняя в соседнем зале Калиева, умело изображая на своем лице помесь потерянности и неловкости. Разве что… в глазах его снова, как и всегда, почти плясал этот знакомый огонек.

- Не уберу, отстань. Ты знаешь с каким трудом я его обменял?!  - все еще тяжело дыша, рыжий цепляет пальцами полароид и задумчиво вертит им перед Котом.  И по хребтине метлой не Калиев получил. Правда именно он потом и наносил, отвратительную на запах мазь, на Лисовского несколько дней подряд, пока полученные от помела синяки приобретали оттенки от бурого до желтоватых. 

- Ну... Лисовский почти замирает, лишь едва заметно переминаясь с ноги на ногу. Не найдя решения получше, он начал накручивать выбившуюся из своей прически узкую прядку на палец. Пытался придумать, что сказать. Пытался плохо. Калиев смотрел на него строго, напомнив рыжему Королева из Рехаба. Они оба смотрели вроде как строго, с выжиданием. Под таким взглядом говорить было еще сложнее.  — После дождя на фотках полароида грибы получаются блестящими. — Рыжий лучезарно искрится. -  Вероятно, их сейчас много... в мае, в центре Питере. -  Можем пойти их поискать в лесу?

По лицу Кота было ясно, что нет. А еще было ясно, что эта абсурд. Лисовский............Отшучиваться на любое возникающее напряжение было его хорошей тактикой — отшучиваться каждый раз, чтобы оттянуть время и, пока собеседник пытается не спросить прямо "ты дурак", придумать что-нибудь сносное. Вот только в голову не приходило ничего. Стоит ли начать задумываться о том, чтобы сказать правду?

- Говорил, не выгорит.

Втянув шумно воздух через нос, он преодолевает в несколько шагов расстояние до перехода в следующий зал и останавливается. Еще раз воровато оглядевшись, выглядывает за угол — дверь "хранилища" все еще привлекала внимание, как киндер-сюрприз с загадочной игрушкой в яйце.

Отредактировано The Fox (2024-10-01 00:49:09)

Когда ты условно бессмертен в своих пагубных порывах, то подобные действия кажутся не больше, чем невинное детское развлечение. Рыжий не боялся получить от охранника резиновой дубинкой по хребтине или быть отправленным в автозаке за попытку хищения на пару суток к чёртовой матери – напротив, данная перспектива только разжигала азарт в застылой крови, подгоняемое неизменным «быстрее, выше, сильнее». Наверное, так лишь самоубийцы стремительно шли к своей цели. Данная мысль вызывает усмешку, в которой растягиваются пересохшие от предвкушения губы.

- А? — Лис выплывает откуда-то из собственных мыслей и вопросительно смотрит на Калиева, — да, точно, грибы. Или лисички или подосиновики там ... Он почти не слушает Кота, так как взбудоражен уже одной лишь своей идеей. Рыжий оглядывается по сторонам, словно не зная, с чего вообще начать.

- Еще спасибо мне скажешь - Лисовский почти фырчит от удовольствия, дожидаясь когда последние голоса студенческой группы стихнут. Посвящать в детали Калиева он не собирался, да и тому какая разница? Все равно скажет, что затея глупая, бессмысленная. - Не совсем мед, но тебе понравится... побудь другом и постой вот тут, ладно? -  Он кивком указывает на дверь, но все еще не решается двинуться с места. Ставка была на то, что при помощи ловко выцарапанных у матушки ключей, он довольно быстро проникнет в заветное хранилище, где согласно всем приписанным истинам справедливости ради, должны заваляться парочка забытых и ни кому не интересных экспонатов... Экспонатов, способных покрыть все их долги. Последнее, почему-то, представлялось плохо. Не походило это все на легкое везение. Но не походить и не быть таким — это ведь вещи разные, правда?

Попытка пробраться в хранилище была прервана, еще даже толком не начавшись. Лисовский только успевает сделать несколько шагов по залу в направлении к заветной двери, как тут же был остановлен суровым взглядом музейного смотрителя, которой отчего-то не читалось брошюрки на красном стульчике в углу соседнего зала, и бабушка с виду божий одуванчик решила размять старые кости, и пройтись. "А счастье было так возможно..." Рыжий закатывает глаза и от досады пинает ножку банкетки. План, казавшийся таким надежным еще пять минут назад, с треском, кажется, проваливается уже на начальной стадии.

- Отвлеки ее. Спроси, например... вон про вазу. Рыжий все еще заметно взбудоражен, карие глаза сверкают от подскочившего адреналина.  - Давай, давай.

Он проникает в помещение, как водится, абсолютно бесшумно. Прислоняется плечом к дверному косяку, привычно усмехается обводя взглядом склад. Коробки без каких-либо  опознавательных знаков были навалены друг на друга со всех сторон, вдоль стен тянулись бесконечные стеллажи с документами. Настольная лампа практически погасла, оставляя после себя лишь россыпь тлеющих отблесков без всякой надежды на полноценный свет. В воздухе пахло тёплой пиццей. Лис заглядывает в полупустую коробку, и едва не шипит, как кот на воду. Оливки, худшее творение природы, и худшее, что люди могли начать употреблять в пищу. По-хозяйски нагло он проходит дальше, в дальнюю комнату, в ту самую, где на рабочем столе завлекающи поблескивал ларчик из самоцветных камней...

// собаки качалова - треш и угар

Лисовский вырывается из хранилища, подобно огненному вихрю. И дело даже не в цвете его волос. Он растрёпан, от одетого с иголочки не остается и следа. На щеке виден след от ссадины, и когда Калиев пытается посмотреть, то тот только отмахивается, хватает Кота за локоть и стремительно выталкивает его в экскурсионную группу.

- Мало времени объяснять, бежим, пока они ни о чем не догадались. - Его волосы подозрительно пахнут сигаретным дымом, над головами, во время возникшей давки и толчеи при попытке выйти из здание, по громкой связи обращаясь к "уважаемым гостям" просят не переживать и без паники покинуть здание музея. - Давай, давай, давай. - Рыжий почти выталкивает Калиева на улицу, уводит подальше от музея, вглубь дворов.

Притормозив у случайной местной закусочной, Лисовский наваливается на дверь, дышит, как сиплая псина, из которой за эту прогулку выветривается всё её бешенство и почти выталкивает дверь, утянув внутрь помещения за собой Кота.

— Пожарная — кряхтит он сквозь отдышку, — сигналка… от сигареты… дала время уйти… нам, зато… было… весело… Чувствовать некоторую степень безнаказанности — это как остаться без совести в принципе. Сейчас, правда, когда он то и дело ловил кошачий взгляд, она ощущалась — фантомная, почти невидимая.

Протяжно выдыхая, Лис ненадолго прикрывает глаза, пытаясь восстановить дыхание, а после с усилием выпрямляется. Так, будто готовится к новому забегу. — Раз мы здесь, может поедим? Его небрежность слишком нарочитая. — Хочешь что-то сказать — начинай. Но будет лучше, если ты просто мне врежешь, только сперва выслушаешь план.

Набрав воздуха в грудь, рыжий снова выдаёт показную беспечность. — В хранилище я нашел занятную вещицу, - он склоняется над столом, нарочно растягивая слова, словно подогревая чужой интерес. - Мы можем попробовать ее толкнуть на черном рынке и срубить достаточно денег, чтобы расплатиться с долгами папаши Карло, — Лисовский широко улыбается, выкладывая из рюкзака перед Котом малахитовую шкатулку. - И твоими. Калиев, мы можем уже завтра свалить в Астану свободными людьми...

Отредактировано The Fox (2024-10-01 00:49:37)

- Какая разница как называется! Главное, сколько это может стоить.
Рыжий пропускает мимо возмущения про Астану,  заглатывая сразу столько, сколько получается и запивая все остатками все еще горячего чая.

Набережная живет своей размеренной жизнью. Гудит человеческий поток, реденький в разгар буднего дня: в основном только пожилые пары, мамы с детьми, редкие подростки в школьной форме. Все выглядит так... по-обычному, что Лис даже почти забывает, что где-то в нескольких кварталах за их спинами, в музее Фаберже именно сейчас,  эту самую минуту, могут недосчитаться одного экспоната.

Рыжий заворачивает за угол, срезает путь через темную подворотню — и из неплотно прикрытого мусорного бака ему прямо под ноги бросается тощая облезлая кошка. Путается в штанинах, пачкает их грязью вперемешку с короткими ворсинками белой шерсти, и удерживает равновесие только благодаря Калиеву. За следующим поворотом рыночная площадь пестрит самыми разнообразными вывесками — на любой вкус, от вынесенных на улицу прилавков со всякой мелочевкой из разряда "по 99 рублей и 99 копеек за штуку", до чего-то более масштабного, например, ювелирных магазинов или представительств известных брендов новейшей техники. Лисовский шагает бок о бок с Котом, праздно крутит головой по сторонам, как будто в любой момент ему может попасться что-нибудь по-настоящему любопытное, и даже довольно фырчит себе под нос какую-то популярную песенку, звучащую сейчас из любого утюга и прилипчивую настолько, что даже он не сумел избавиться от ее пагубного влияния.

— Уже нет, — он отворачивается к деревянной напольной табличке с меню крохотного кафе, пробегается взглядом по строчкам. И думает, что стоит сюда тоже им как-нибудь заскочить, попробовать местные крокеты. — Помнишь ломбард в доме напротив?  — кажется, идущего рядом Кота совершенно не удивляет это самое "уже нет" из уст Лисовского.  — В последний раз я приволок ему ту тяжелую хреновину, которая валялась в самом угле на кухне. Ну, та, что похожа на мясорубку! Пальцы сжимают ткань темно-песочной рубашки на чужом локте, требовательно тянут, вынуждая Калиева обернуться и встретиться взглядом с хитро, по-лисьи прищуренным карим глазом, — Так это оказалась не мясорубка, а самый настоящий обесцененный хлам. Но я его всё-таки смог уломать обменять на полароид. Правда, это была наша последняя сделка. Если я еще раз там появляюсь, обещает сдать меня ментам. Жаль в шкатулки твоей бабки ни чего ценного больше не осталось. Хотя, можем попробовать толкнуть и ее?

Рыжий тормозит перед входом в ювелирный магазин, покачивается с носков на пятки и обратно пару раз. А потом отклеивает пластырь со щеки — недавно полученная ссадина, скрывавшаяся под ним, уже успела зажить, а до появления новой, что самое смешное, почти на том же месте, еще около недели, может, при лучшем раскладе, дней десять. — В рехабе, когда ты меня туда упек, я встретил Дуремара. У мужика такие связи на черном рынке - позавидуешь. Лис присвистывает, и ныряет в темную узкую арку, где едва ли можно уместиться вдвоем.  - И тот мне рассказал про Апрашку, — Тихое мурлыканье мотива очередной песенки тонет в привычном шуме городских улиц. - Кстати, Калиев. А на что ты рассчитывал, когда упек меня в диспансер?

Лисовский переступает порог небольшого антикварного магазина, прикрывает за собой дверь — пальцы ощущают шероховатость старой дверной ручки, и ее неожиданную прохладу, прокатывающуюся по коже приятной волной мурашек. Щурится, как выползший из тени зверь, и смотрит на замершего рядом Кота. Улыбается ему одними уголками губ, немного загадочно, неистребимой привычкой сохранять интригу до последнего момента.

Внутри скромная маленькая лавка выглядит настолько удивительно уютно и презентабельно, насколько невыразительно смотрится снаружи. Кто бы мог подумать, что за стандартной вывеской и затемненной витриной скрывается отделка под старину, добротные деревянные витрины и стеллажи, искусно украшенные драгоценностями ручной работы? Пока Калиев ищет владельца, Лис подходит к одной из витрин. Замирает, рассматривая занятные безделушки. Скорее всего, далеко не все вещи в этом месте — краденые и доставшиеся скупщику незаконным путем. Может быть, где-то треть по слухам, судя по размеру процента, который хозяин камушков каждый месяц прилежно отдает рыночной мафии: за крышу, за материалы, за наводку на надежных перекупщиков, даже, время от времени, за специфические заказы. Может быть, это даже семейное дело. Точнее, это должно быть семейным делом, потому что за такими обычно слишком хорошо следят, и выглядит он абсолютно чистым для закона — если не лезть в черную душу, естественно.

Лис бродит среди витрин и стоек, заглядывает за прилавок продавца — там ничего интересного, только компактная касса и тревожная кнопка. Он даже пытается ее нажать, из праздного интереса, но механизм то ли заклинило от стольких лет бездействия, то ли он изначально уже был сломан, еще до того, как кое-чьи любопытные лапы к нему потянулись. И только после этого наконец-то сует веснушечный нос в служебное помещение.

— Как думаешь, тут вообще  кто-нибудь есть, — он вопросительно вскидывает брови. Шарит по тесной комнатке, большую часть которой занимает конторский стол из крепкого дерева, со старинными, уже давно утратившими изначальные очертания, узорами по бокам. — Дуремар. вроде, рассказывал о нем...

Отредактировано The Fox (2024-10-01 00:51:07)