Осеннее утро выдалось холодным. Казалось, что воздух, как стекло, ударишь по нему кулаком, и рассыпется тысячами осколков. Лука непроизвольно поднимает взгляд к небу — оно постепенно начинает светлеть, черный цвет постепенно переходит в серый, а линия горизонта подкрашена пурпурно-фиолетовым сиянием чувствуя приближение рассвета.

Все было зря?
Рябов,Титов, Гордеевы, Штудберг, Озерова...они все мертвы. Все ученые мертвы.

Его плечи снова обнимает тишина. Под утро туманы приходят с гор, ползут по реке, дрожат зыбким маревом меж полей. Когда второе и третье поколение собирается среди благоухающих цветов дурмана, пыльца кружит в воздухе, оседает на плечах, покрывает тонким слоем простой кожаный самодельный колчан со стрелами, закрепленный на спине. Сейчас, лесная поляна перед бывшим центральным бункером — это покой, выходящее солнце, медленно распадающееся на предрассветные лучи, прохлада, бродящее под плащом. Только сейчас темнота сменилась зародившимся рассветом.

Запах хвои и влажных опилок прочно забивают ноздри, а под ногтями чернеет земля. Волосы – спутались, забились древесной пылью и сосновыми иглами, одежда – просто лохмотья, сплошная рвань, усеянная изодранной сеткой (сквозь нее светится синеющая от холода кожа). Лука помнит каждую секунду с момента взрыва горы Титовым. Шелест ветвей и тревожные перебежки животных из куста в куст. Сколько уже прошло?  Казалось, будто кто-то собрал все воспоминания в одну толстую стопку и разбросал по лесной чаще – что-то подхватил буйный ветер, а где-то от влаги потекли чернила, и слов стало не разобрать.

В лицо ударяет холодный порыв пробегающего мимо Давида, разбавляя пряный лесной воздух нотками свежести, принесенной с речных берегов. Громоздящиеся над головой узловатые сучья, открывая лазурные лоскуты неба, упругие гибкие ветви больше не в силах были зацепиться и удержать охотников, мчавшихся сквозь лесной массив к забрезжившей впереди поляне, отталкиваясь сильными жилистыми ногами от мягкой чёрной жирной земли, вспучивающейся меж мшистых кочек.

Лука молча наблюдал за ними со стороны. Он не любил охоту, по-философски предпочитая дождаться пока «дичь» сама себя загонит до изнеможения и падет в страхе иллюзорного преследования. Но эта  гонка всколыхнула воспоминания о совсем другой погоне, под окрики раззадоренных первых.

Нет, больше никто не должен умереть.
Все должно быть по-другому.
Но как?

Свист спущенной тетивы кромсает слух, как тяжелый наконечник стрелы режет промерзлый воздух леса. Когда целишься слышишь дыхание мира. Тонкие отголоски – капли воды, шум ветра, сердце замирает, стараешься не шевелиться, как бы пытаясь попасть в ритм движения всего, что окружает, той цели  которую готов поразить.  Лука знает этот лес наизусть, и обращается к нему как к живому, иногда  разговаривает с ним. Но лес молчит. Тропы не путают след, могучие лапы деревьев не укрывают. В его памяти переломанные тела вторых, сброшенных с эшафота под приказом Лидии и тех, кто выбрал путь охоты.  Он смотрит на все из тени, им нельзя вмешиваться. Они обещали. Ночами Лука приходит к Титову и стыдливо плачет. Забирается пальцами в свои растрепанные волосы и кричит от бессилия, он не может больше оставаться беспристрастным.

Ботинки вязнут в перегное. Он идет за кроликом неспеша, без удовольствия, устало. Осознавая, что это уже вошло в обыденность. Все еще думает, что выпотрошенная шкура зверя никогда не принесет успокоение, но хотя бы накормит десяток человек.

// сколько было всего,
но только все мимо... помимо стихов из мира сего...

Лука чувствует чужое присутствие — замечает, даже если не обращает внимания и отмахивается, как от назойливого. В команде всегда найдется тот, кто будет холодно относиться к тебе и, в какой-то момент, дойдя до точки кипения, ты начнешь так же холодно относиться к нему. Внезапным становится то, что этот человек потом залезает глубоко под кожу, тянется к подсознанию и остается там навсегда. Марк был тем самым человеком, которого он очень сильно невзлюбил. И не потому, что он позволял себе, как высшей касте, расхаживать контролируя каждое действие Лидиных рабов, подмечая каждый не по правилам сделанный вдох и докладывая обо всем, а потому что Лука не знал, что может ожидать. Для него Нос по-прежнему оставался неприступным. Опасным. Он не доверял ему.

— Они устали, — Лука аккуратно сжимает плечо Марка, — Необходимо найти, где остановиться. Мы не можем продолжать искать других, когда второе поколение ели держится на ногах. Посмотри на них.   Он никогда не мог понять, действительно ли Нос получает удовольствие, показывая всем торжество своего ума над другими, или делает это непроизвольно, не задумываясь о последствиях. Он знал только одно: Марк действительно был в некоторых вопросах  сильнее, чем того хотел Лука. 

-  Нам надо поговорить. Внутренне он вздыхает, внешне — сдерживается, сделав над собой усилие. Под подошвой трещат сухие ветви. - Через неделю, две -  начнет просыпаться третье поколение.

Отредактировано The Fox (2024-08-16 21:12:37)

// ... Евангелие от Луки отличается особенным литературным изяществом. Автор избегает прямой назидательности, строит свой рассказ на метафорах и притчах, много говорит о милосердии, о Духе Святом, о молитве, о Пресвятой Деве Марии ...

- Будем выживать как сможем, остается рассчитывать только на свои силы. Подойдя поближе, Лука опускается на колено, спешно переворачивая тушу, из раны которой всё ещё сочится кровь. Складывает руки на его длинных ушах, скрещивает пальцы, затем закрывает глаза и мысленно у животного просит прощение. На Носа не нужно смотреть, чтобы чувствовать идущий за ним жар, привкус пепла на языке, острые вспышки от костра, ярко горящие в каждом слове. - Дождемся третьего поколения и будем заботиться о них.  Они не будут рабами, как вторые. Как все мы.

Вопрос кромсает острее, чем топор Ника веревку на эшафоте. У Луки саднит не лицо, а что-то внутри, будто кто-то вскрыл на живую и сунул руку в грудную клетку, сжимая сердце. Его ладонь сжимается крепче, впиваясь в серый мех; будь животное еще живое — попыталось бы вырваться с болезненным криком.  Но так только надрывно трещит ткань накидки, держась на последнем слове. У этой тряпки стойкости больше, чем у самого него в этот момент; горчит слюна во рту, и ком в горле рвется яростными, не сдержанными словами.

- Я не правитель, чтобы кого-то куда-то вести. У нас не будет правителя, слышишь? - Раздражение делает виток, ночная птица кричит над их головами что-то обеспокоенно, Лука практически рычит. -  Мы все будем решать вместе.

Ночь и тишина никогда не врезались в уши так громко. Опускаются резко, заволакивая миг своей чернотой, и это отражается в душе еще большим отпечатком.

- Могут что?  Даже сейчас, спустя столько времени, эти слова даются тяжело. - А ты уверен в этом? Может они такие же как мы? Комок подступает к горлу, там и остается, пока он не начинает задыхаться. - Никогда бы не подумал, что тебя так волнует вопрос репродуктивности.  Когда Аню вы собирались казнить, тогда ты не думал об это? Затравили второе поколение, превратились в убийц. Ради чего тогда мы все бежали из бункера? Лука отдергивает руку, которой хотел остановить Носа, как от ядовитой змеи, и какое-то время смотрит на него с отвращением. - Ради мира? Ради такого будущего? Достаточно. Ты ее пугаешь.

Костер уютно трещит неподалеку, бросая вверх сноп искр и те, покружившись маленькими светляками, тихонько растворяются в чернеющем небе среди сотен звезд. Лука провожает взглядом вторую и убедившись, что черноволосая разместилась между четвертым и седьмой, разворачивается в противоположную от поляны сторону.

— Ты хочешь, чтоб я как у психолога тебе щас всё выложил?

Вопросы Марка залезают под кожу — всегда. Лука усердно трёт пальцами щёку, царапает кожу ногтями — у переносице отпечатывается краснеющее пятно. Нос слишком близко, дышит в висок, дышит в волосы. Глаза против воли закрываются, это физиология. Ему требуются усилие, чтобы отвести голову назад, прикосновения оседают фантомом на коже.

Когда они остаются одни, в тишине, нарушаемой только плеском воды и шуршанием одежды, Лука резко отстраняется и хватает Марка за грудки. Сжимает пальцы до дрожи и хруста, и все равно, несмотря на то, что ткань чужой грязной, изодранной, давно потерявшей любой намек на светло зеленый цвет, плаща трещит, ему кажется, что секунды замирают.

- Видеть и анализировать? Тогда скажи мне, Марк, почему я тебя так волную? Он сжимает пальцы до боли и белых костяшек под подранными перчатками, тащит на себе чужое тело. - Давай лучше ты расскажешь, кто отравил Ивана в день, когда он должен был рассказать правду о Титове и выживших ученных? Рукава оголяют запястья, на которых открываются кое-где багровые гематомы — но они никак не мешают крепко продолжать сжимать ткань, подтягивая на себя. Это очень хрупкий компромисс речи и действий. - А я тогда расскажу тебе, куда хожу ночами.

Лука выпускает Носа и развернувшись к нему спиной, отступает в сторону шумного течения на несколько шагов, полностью вновь возрождая личные границы между ними. - У меня была только одна задача.... но я ее не помню.  Напомнишь?

Отредактировано The Fox (2024-08-18 00:00:21)

... Такая близость Евангелия Луки к Евангелию Марка объясняется,
несомненно, тем, что тот и другой евангелисты писали свои Евангелия для христиан из язычников...

Ночь застывает на коже плёнкой. Усталость лишь усиливала ощущение пустоты внутри, которая, кажется, лишь разрослась. Ему казалось, что он всё время на ветру, а обстоятельства не играют в их пользу. Всё играет против.

Пустоту хотелось чем-то заполнить.
В то же время иррационально хотелось запомнить ощущение пустоты в грудной клетке — словно что-то застряло поперёк рёбер и заставляло дышать полной грудью с жадностью только что выбравшегося на поверхность горного озера тонущего. Спасательный круг бросить забыли. Оставались считанные часы до окончательной смерти от истощения и усталости.

- Я не хочу. Он шепчет будто вкрадчиво, как пламя трещит в ночи, съедая хворост тонкий. - Я не лидер, и ты это понимаешь. - Лука закрывает глаза. Рядом с Носом он забывает, что ничего для них не закончилось, что это было просто начало, разминка перед тем, что грядет. Предыстория всего. А ему уже хотелось исчезнуть со страниц этой книги. Вырвать, а лучше выжечь свое имя с каждой страницы. Он мог бы попросить Марка. И тот бы не отказал. Но не станет, конечно же. Стискивает кулаки плотно, выдыхая тяжело. Его место тут, он, в конце концов, шел к этому, добивался кровью. Но почему отказаться от всего вдруг стало так легко?

- Это твое место.

Марк приносит с собой зарево, которое, кажется, без него наступило бы чуть позже или не наступило бы вовсе. Лука уже не уверен, сколько дней назад он нормально спал, как давно отдыхал, как часто в последнее время задумывается о том, чтобы просто остановиться. Кажется, весь сегодняшний день… нет, последние сутки — всё стремилось к этой точке. К знакомому до каждой полу интонации голосу, к тёплым пальцам на подбородке, к невозможно ярким глазам и совершенно невыносимой улыбке, обнажающей небольшие выступающие клыки.

- Мы никогда не были друг у друга.

Темнота замешивается в шелест листвы. Присутствие Марка накатывает мягкой волной ещё до того, как тот переступает незримую границу между ними. Лука неосознанно улыбается. Возле ребер так гулко бьется чужое сердце, что кажется будто проломит грудь, чтобы этого не случилось, он кладет руку поверх, собирает на кончики пальцев испарину, ладонью считает ритм.  Сквозь плотную завесу он слышит как засыпают голоса в отдалении, отмечают время, но какое точно, он забывает сейчас: может новый день, может самый тихий и мертвый час за всю ночь, может просто они надрываются так всю ночь в честь нового начала.  Не важно. На какое-то время у него нет сил разбираться в себе самом: где пролегает черта между расчетом и искренностью, где его одиночество перестает притворяться легким и заступает дорогу жадному желанию близости.

- Выше на север есть старый город. Шепот еле слышен в переливах птичьих трелей в деревьях и в ватном покрывале туманного предрассветного утра. Лука шумно выдыхает, послушно поддаваясь манипуляциям, подаётся чуть ближе. - Возможно там  можно разбить временный лагерь. На неделю, месяц...

Тяжесть чужого прикосновения сковывает мир вокруг в кольцо рук. Луке кажется, что становится легче. Марк — сгусток тепла, даже жара. Его дыхание оседает на коже влажным пятном, место от касания губ остаётся приятным покалыванием. Вдох и выдох получаются едва судорожными, укрыть этого не выходит.

- Прекрати... - Белый шум застилает слух, он смотрит только на его губы. В тишине сумерек зовет его по имени, когда солнце поднимается из-за горизонта. - Марк, - произносит почти в бреду, касаясь носом его волос. Вдыхая аромат лесных трав и еще что-то неуловимого, но столь характерного лишь Носу. Лука запечатывает дыхание поцелуем, что собирается в истину, заточенную в коже.

Как знак отличия.
Как знак истинной необходимостью друг в друге.

... В Евангелии от Луки преодолены все барьеры.
Он спаситель мира...

Тьма перед рассветом — самое темное мгновение в тишине цикличного мира. Но когда глазам открыта истина, даже эта тьма не помеха для того, кто ищет. Мерцающая даль осенней прохлады рвется сквозь затухающие угли костра. — Я хочу для них лучшего. Лука пытается передать всё, что хочет сказать, но выходит куда более сухо, чем хотелось бы. Тяжело говорить, когда большую часть своей жизни ты был один. - Лучшего для всех нас. И мне страшно. Что, если я стану таким же жестоким, как она?

Отголоски пережитого прошлого всё ещё терзают, заставляя сомневаться в реальности этой — распростившейся перед ними — действительности. Может, Нос был прав? Угодить всем не получится, что недовольных, испуганных, злых и со временем требующих мятежей вторых, не выжечь, не срезать под корень. Разница лишь в том, благодаря кому он сможет сократить их количество.
Исправить даже те ошибки, что он не совершал. Многие ли могут похвастаться подобным? Возможно, им был дарован второй шанс.

Тени мягкими клубами прокатываются по траве, рассыпаются росой и тонкими нитями прошивают насквозь. Тьма собирается, концентрируется в кокон, закрывает их собой от посторонних глаз. Вздох с его губ вырывается резкий, будто натянутая тетива лука не выдерживает и лопается, тиски, сдавившие грудь, расходятся по швам. 

- Пообещай, -  Лука неуверенно, но мягко гладит скулу Марка. Его пальцы, подрагивающие на кончиках стеснением, скользят по завивающимся волоскам у основания шеи, забираются под ворот футболки — что ты будешь всегда рядом. Слова срываются с губ один раз и после не возвращаются, - со мной. Он отпускает их без сомнений, не пытается даже догнать. Где-то между застревает сотня «а если», тысяча «вдруг». Слова копятся между, живут в тихом шелесте листвы, умиротворенном дыхании спящих вторых. Слова осыпаются искрами света и тонут в вязкой лесной глуши. Предрассветные отблески спутываются с тенью, отталкиваются лучами от поляны. - Ты нужен мне. - тихо молвит Лука.

Одежда сминается под пальцами, мелкие позолоченные клепки пояса упираются в ладонь. Лука никогда еще не был с кем-то так близок. В его движениях чувствуется зажатость, скованность, неуверенность. Вдох, за ним судорожный выдох. Горящая, от прикосновений Носа в разных местах с разной интенсивностью кожа, покрывается всеми оттенками красного — от бурого до розового, на щеках пламенеет багрянец. В глаза бросается ухмылка Марка — внизу живота всё стягивает новым ощущением, отдает по нервам, в грудь и по стёртым тканью запястьям. Медлительными движениями он поддевает края плаща, пальцами вскользь по не застёгнутым пуговицам, оттянув в стороны лацканы, чтобы тот беспрепятственно соскользнул с плеч, осев на сгибах локтей.

- Я не справлюсь без тебя.

Закрывая глаза, он послушно расслабляется, давит легкую нервозность и переживает отдалённо знакомое ощущение. Что-то похожее он себе представлял, правда, в другой обстановке, с другой атмосферой. Похожее деталями, совершенно иное по атмосфере. Скорее даже недоступное. Так — лучше, потому что так — по-настоящему. Не надо ничего представлять. Можно жмуриться, не сдерживать глухих стонов, не сдерживать себя. Лука задевает губами уголок губ Марка, скользит по подбородку до шеи, дергает застежки, раскрывая их, чтобы обнажилась кожа.

— Никогда еще не... — он ловит оскальзывающегося Носа в объятья и в неловком движении утягивает на себя, массивный ствол дерева служит им опорой. Лука поддается вперёд, ладони скользят по спине к лопаткам. Лес под телами становится похож на хаос, линии путаются, дороги меняются местами. Он утыкается носом Марку в шею, все еще осторожно, боясь причинить боль, прикусывает ее, затем целует бледную кожу.  Целует ямку между ключиц, бьющуюся нервно венку на шее, ловит дыхание. 

У них здесь и сейчас, между ними двумя — честно.

Лука ощущает через одежду чужое возбуждение. И как дрожат его руки на плечах Носа от этого. Он тянет его к себе, снова целует, пока незаметно скользит к ремню и застёжке. Устраивает руку на отчётливо проступающем через ткань штанов, и от этого ощутимо вздрагивает. Неровные выдохи превращают искрящееся напряжение в болезненное возбуждение.

Сладкий, ночных цветов аромат врывается легкими путами густых облаков. Как мука, со вздохом попадающая в легкие – вызывает кашель и звон в ушах. Мир пульсирует от эпилепсии мятной зелени, спускающейся в глубины сознания нежным касанием. Похоже на божественный поцелуй, наполненный светом золотых небес. И небеса целуют точно в лоб. Четко, ярко, окрашивая мир в феерически невозможную гамму белых цветов с желтой серединкой.

Это – не Блажь.

Отредактировано The Fox (2024-08-25 22:52:11)

// сегодня день высокого разреза,
и ты стекаешь пальцем по стеклу.
ночь так юна, ей серьезность не к лицу ✧✧✧

В организованной учеными импровизированной библиотеке, давно, еще маленьким мальчиком, что испуганно слушал об их "миссии", Лука пообещал сам себе, что однажды обязательно найдет человека, с которым можно будет быть самим собой до конца. Того, которому он откроет каждый уголок своей души без страха и сомнения. Он читал, что, когда человек встречает своего человека, ему достаточно 0.12 секунды осознать это. Сейчас это чувство было таким живым, оно родилось, вспыхнув яркой звездой, искрой во мраке. 0.03 секунды. Оно проникло в сердце, и то, на мгновение дав перебой, трепетно и быстро забилось, высекая из этой крошечной искры — сотни и тысячи ярких звезд. 0.06 секунды. Доля мгновения и удар за ударом кровь стремительно разносит по телу, переполняется и наконец, достигает мозга, чтобы дать искрам взорваться там красочным фейерверком. 0.1 секунды. Фейерверки, бушующие в крови, рвут на части, и наконец, та крошечная искра, что проникла в сердце, добирается до солнечного сплетения и растворяется там, осветив все темные уголки своим мягким светом. 0.12 секунды.

- Не справлюсь.

Лука трогает Марка раскрытыми навстречу ладонями, медленно вдыхает через нос, когда на кончиках пальцев от этих прикосновений скачут едва заметные шаровые молнии, и вся поверхность кожи вслед за ними будто пульсирует разрядами электричества — не каким-то полуночным падением кометы, а самыми настоящими высоковольтными частотами, дребезжащими по венам-проводам. Одиночество было даром, и даром великим. Одиночество дарило спокойствие. Но теперь, когда от них двоих нестерпимо пахнет озоном, и трение от его мечущихся рук в рыжих волосах, на плечах, вниз по позвоночнику до лопаток и до самого крестца лишь усиливается, Лука был готов отказаться от этого дара. Он облизывает губы и все так же томительно, не страшась, не растягивая, но будто бы погрязая в нереальности происходящего, вновь погружается в поцелуй. Привстает чуть, цепляясь за острые плечи — Марк нехарактерно податливо склоняет голову. Он держит его крепко, плотно прижимая к собственному телу, и руки Луки будто бы не знают, где следует остановиться: на талии Носа, спине, лопатках, бедрах...  Существуют ли они сейчас или все есть придуманное, этот выдуманный мир, так бережно и скрупулезно перенесенный на картины возрождения, где корчатся в безумии заблудшие души? Сейчас еще не потом, мгновение существует, где близость является опорой и осознанью, а все остальное - лишь выдумка и фантазия, ведь неизвестно еще выживать им предстоит или существуешь, а, может, само существование есть ни что иное как чей-то сон или игра, в которой те самые ученые из бункера запрограммировали их подсознание. Ведь как иначе объяснить эту кровавую бойню, где крошился еще не зарождённый мир.

Жизнь поставила метку. Пустые внутри. Но все еще способны испытывать чувства...

Тела сплетаются, пересекаются, движутся. Касания перестают быть неловкими, движения становятся более уверенными. Поцелуи наполнены всепоглощающей страстью и неистовым желанием. Почему нет? Что может стать между ними в этом полумраке? Здесь нет запретов, нет вообще ничего. Есть только желание, которое растет с каждой минутой. Спущенные брюки, умелые движения рук, тихие стоны. Становится так хорошо, что не хочется думать больше ни о чем. Лишь бы только продолжать целовать чужие губы, двигаясь навстречу наслаждению. Так близко, между ними нет больше ничего. Нет стеснение. Нет страх. Нет неуверенность. Этой звездной ночью здесь и сейчас останутся только они вдвоем...

- Останешься...не верю...

Постепенно наслаждение отступает и все возвращается вновь. Страх, одиночество, стыд. Эмоции наваливаются все разом, даже не давая шанса передохнуть. Лука подумает об этом завтра. Сейчас есть только утренняя роса, появляющаяся на траве, листьях деревьев и кустарников, которые потягиваются ветками, встрепенувшись. Птицы, пробудившиеся ото сна и заполняющие воздух своими песнями. Красное солнце выплывает из-за леса и радостно встречают его разногласьем. Алую мантию раскрывает величественное солнце, звезды бледнеют, а через некоторое время исчезают вместе с серебряной луной.

- Я тебе не верю.

// idst, Диктофон - день высокого разреза

От свежести утреннего воздуха кружилась голова. Что обычно говорят друг другу после того, как провели вместе ночь? Лука оборачивается, и встречаются взглядом с Марком, западает неловкое молчание, которое разрушает та самая вторая, что ночью блуждала в одиночестве средь темноты. Заправив за ухо выбившуюся кучерявую темную прядь, он смотрит на собравшихся вокруг сонных вторых, начиная нервничать от заинтересованных взглядов, бросаемых на него со всех сторон.

- Землетрясение нарушило систему и бункеры третьего поколения продолжают открываться. Самостоятельно в лесу никто из них не выживет. - Восточная часть леса была еще неисследованная даже самим Лукой. Горы с возможными источниками, заброшенные новые города, опасность. Кусочек грубо нарисованной Рябовым карты вел именно на восток, очерчивая крупную часть гор для поиска новых бункеров. - Я поделю вас на две группы: первый своего поколения - Лука задумчиво кладет руку на плечо отважно сражавшегося парнишки с перочинным ножичком в кармане. Взгляд сам собой задерживается на Марке, ждет совета, подсказки. Правильно ли он сейчас поступает?  - Ты и восьмой должны отправиться на восток и встретить третьих. Отсюда до третьего бункера не больше пары часов. Потом вернетесь к главному.

Протянув руку, он плавным жестом ворошит угли, заставляя угасшее было пламя вспыхнуть с новой силой, заливая окрестности не только мягким янтарным светом, но и добавляя хищные отблески синевы. Огонь отпугивала некоторых хищников: с недовольным ворчанием отступил под плотный покров кустов дикий старый кабан.

- С остальными мы поднимаемся выше, держа направления севернее. Скоро выходим, не будем тратить время. Он так и не говорит вторым, что теперь у них есть лидер. Не знает, как это сделать правильно ... Может, это должен сделать Марк?

- Нельзя было отпускать их двоих, я должен идти с ними. Он сжимает лук, закусывая губы. Пока будущее наследие сворачивало лагерь, нагружая свои рюкзаки походной провизией, Лука провожал взглядом удаляющиеся спины ребят. - Они могут умереть. Эти места малоизведанные, там полно зверья. Что у них с собой, нож?

Тропа сворачивает, и перед их глазами предстает выгоревшей лес. Почерневшие скелеты деревьев обвиняющее смотрят в безучастное небо, ища и не находя ответов в бесформенных изгибах, простирающихся у самого горизонта облаков. Лука замедляет шаг, и вскоре уже идет бок о бок с Марком, желание защитить его от поджидающей их опасности постепенно вытесняет все прочие мысли.

— Кажется, обходной тропы нет. Так что смотрите в оба. Без лишнего геройства.

Как будто им могло неожиданно повезти. Лука проверяет колчан, убеждается, что тот за спиной надежно закреплен. Привычная тяжесть придает уверенности. Остатки сожженных пламенем деревьев лежат пеплом, напоминая сугробы снега, горячего, почти обжигающего.  - Идите под мост и ждите там. Он скидывает перчатки, сует их за пояс, и окунает пальцы в землю, что сверху покрылась тонким слоем древесного пепла. Скелеты деревьев смотрят на него укоряющее, гнут корявые ветви, и их здесь так много. Стягивает капюшон с головы, — прислушиваясь. Затем склоняет голову набок и натягивает тетиву, направляя стрелу на Марка.

- Слышишь?

Отредактировано The Fox (2024-09-04 10:53:48)

Здесь, сейчас, посреди выжженного леса, было непривычно тихо, словно сама природа старалась держаться стороной. Лука прищуривается, прислушиваясь к каждому шороху, как, наверное, не прислушивался никогда, обостряя восприятие окружавшей действительности до предела. Чуть ослабевает тетиву, но по-прежнему чувствует ее тепло, взятое от  пальцев, вселяющих призрачную уверенность. Привычные к тактильной изоляции от мира, с них уже давно сошли лёгкие потёртости мозолей, особенно на мизинцах, фаланги чуть закостенели.

Он не может объяснить, что им руководит: что сковывает все тело, не давая расслабиться, чтобы отвести лук, чтобы выдохнуть с облегчением. Так и стоит, направив кончик стрелы практически на Марка и насторожено смотрит в его лицо.
Но тот не шевелится, только внимательно следит, как будто бы ожидает следующего действия. Все происходит за считанные секунды. Резкий, оглушающий вскрик. Будто из ниоткуда, он моментально разрывает нежную пелену спокойствия, сотрясая воздух. Непомерно громко. Излишне грубо. Оглушающе холодно. Поначалу кажется, что все происходящее — сон. Кто-то щелкнул переключатель и мир резко сдвинулся с мертвой точки. - Назад! - пытается скомандовать Лука, прежде чем новый подземный толчок лишает равновесия. Очередная вспышка землетрясения бежит под землёй, раскалывая влажную почву, выкручивая корни деревьев и заставляя перепуганных вторых бежать. Тревога заползает под сердце, которое с чуть большим усердием начинает качать кровь, хотя прежде казалось, что оно вот-вот замрет под гнётом наваливающегося одиночества. Лука наспех перебрасывает через плечо лук, поднимается и все еще не чувствуя уверенности под ногами, спешит к Носу. Слегка саднит бок, чувствуется слабость при наклонах и лёгкое покалывание щекочет рёбра. Доверчиво настроенный взгляд устремляется на коралловый цвет костяшек пальцев, выпирающих, острых суставов.  Отчасти скованно, немного неуклюже, спотыкаясь об рассыпающиеся камни, перебирается  через поваленное дерево.

— Ты в порядке? — сбившийся голос Луки еле слышен, когда он протягивает Марку руку, когда нервно переплетаются пальцы. Мысли — в полнейшем раздрае. Перед глазами всё еще колышется тяжелая листва леса. Всё сливается в единое марево звуков и дыхания с ощущением тела. Кожу колит от мурашек, словно первых в его жизни интимных прикосновений – на лицо падает тёмный завиток выбившейся курчавой пряди, но он не убирает её, боясь пошевелиться. Встречая тишину чуть более настороженным взглядом. — Нужно быть осторожными, если... — Лука запинается на предложении на долю секунды, всего лишь подбирает слова, но, в итоге, вздыхает тихо и говорит, как есть, — Нет.

Приятно думать, что все под контролем. Когда знаешь, что каждая переменная в этом сложном уравнении учтена, а воздействие каждого независимого и спонтанного компонента сведено к минимум. Приятно. Но обычно такая уверенность ничто иное, как пускание пыли в глаза. Она закрывает собой обзор, не дает взглянуть на реальную ситуацию трезвым взглядом, покрывает пеленой все вокруг. Самообман. Игра, зачастую не в пользу его самого. Хочется закрыть глаза, сделать глубокий вдох и понять все. Весь огромный мир, находящий совершенно непредсказуемые повороты на развилке. Казалось бы: вот перекресток, есть всего три пути, куда идти: направо, налево или назад. Пути вперед нет — там тупик.

- Будем держаться берега. Через несколько километров есть место, где реку можно будет перейти вброд. Это займет больше времени, но другого выхода нет. Основание моста дало трещину, я не хочу чтобы... Взгляд то и дело цепляется за Марка. - ...  Пойдемте, здесь нельзя задерживаться.

// Прямо вниз. Туда откуда мы вышли в надежде на новую жизнь.
Прямо вниз. Туда откуда мы жадно смотрели на синюю высь.
... Прямо вниз ...

Дорога тянется до чёрной кромки. За каждым холмом, на каждом повороте —  высматривает в лесных чащах строгие пропорции оставшихся городов.

- Не знаю, - Пальцы дёргаются в нервном жесте, сводит судорогой. Он делает резкий вдох на ходу потирает замёрзшие руки в бесполезной попытке согреться и возвращается к разговору. - Я пытался остановить их... Титову нужно было время, чтобы подорвать пещеру. Тропы извиваются, пересекают друг друга и путаются, точно следы заячьих хороводов на осенней листве. Бессвязные для них, в то время как звери следовали этим традициям из года в год.
- Давид и Лора ушли, когда взрывной волной ... - Лука запинается. Воспоминания давят друг друга чувством вины до полной нехватки воздуха. - Марк, я пытался их остановить. Он избегает отвечать прямо на  вопросы. Небо над их головами хмурится, собирается в предгрозовые тучи. — Всё могло быть иначе. — Слова вырываются против воли.

Они спускаются по скользким, от толстого слоя замерзшей земли ступеням вниз. Пока вторые разбредаются по сторонам, Лука осматривает безлюдный пустырь вдоль дорог и грязных тротуаров, смотрит по сторонам. - Остановимся здесь? Вопрос звучит наивно, странно и глупо. Особенно для того, кто всегда думает и старается подбирать слова, чтобы быть деликатным и при этом искренним. - Жить, на костях бывшей цивилизации...

Приближающиеся шаги он слышит, кажется, раньше Носа. Напрягается внутренне, вмиг отметая все ненужные сейчас чувства — если это кто-то из выживших первых, значит, за ними следили. — Вариантов у тебя всего два, — Тихо. Медленно. Делает резкий шаг в сторону полуразрушенной стены и за шиворот вытягивает крикливого мальчишку, кому не дать на вид и пятнадцати лет. - Выходи давай.