В подобных обстоятельствах - не против. Ровер не любитель и не стремился, чтобы его носили на руках, у него характер и отсутствующие привычки совершенного иного порядка. Но сейчас не имелось причин протестовать или раздражаться. Никакого проявления слабости, борьбы, конкуренции или примера. Пускай - если у Цзияня имелся такой порыв. Ровер ещё в прошлый раз, тогда, рухнув с дерева, обнаружил, что руки у того в прежде не рассматриваемом смысле сильные, что вообще-то ни капли отторжения. Ни тогда, ни сейчас. Ни тогда, ни сейчас - они не начальник и не подчиненный, но те, кто вкладывались в будущее людей. Шли и вели, рисковали и решались, взаимодействовали и переживали результаты, а после - воздух и земля под ногами у них также была общая, равная, вырванная из лап вездесущей смерти ещё ненадолго.

Если что-то столь простое делало Цзияня более счастливым, то Ровер не против. Потому что возможность чувствовать руки, внимание, возможность вот так соприкасаться, видеть друг друга и в таком ключе - это вообще-то... уютно. Малознакомое понятия для скитальца, лишенного памяти, воспоминаний, привязанности и дома, а оттого, вероятно, и особенного ценное, увесистое, значившее куда больше, чем для других, успевших и приобрести, и потерять, и отыскать что-то, позволявшее душе переживать боль из раза в раз. Роверу абсолютно и полностью уютно. Когда они вдвоем. Когда они близко. Когда можно ощущать, прикасаться и слышать друг друга. Когда приятное расслабление после по сути своей обычного душа. Несколько обстоятельств, и вот уже простое менялось в оттенке, да?

За то, чтобы такие моменты имели хотя бы шанс случиться - у него, у них, у других людей тоже - стоило бороться. Не понять, пока не переживешь, но и одно представление мотивировало стараться, чтобы когда-то непременно получить шанс тоже испытать. Это, как видимо, могло случиться с каждым, даже и когда не загадывалось.

Кровать была пустой и холодной, но одновременно с тем свежей и мягкой. Хотелось зарыться поглубже к себе, прижать к себе Цзияня, накрыться покрывалами и провести так всё время, оставшееся на отдых. Бессмысленно, просто, но так, как единственно дало бы возможность воистину отдохнуть. Пережито немало, откровений - ещё больше. Пускай хотя бы что-то будет просто и понятно, даже если незамысловато. Ничего страшного. Роверу большего и не надо, если говорить о личном. Он не искал ничего, кроме ответов и прошлого, а получил кое-кого неожиданно приятного. Частотами, телом и пониманием - устремления, тяжелый опыт и скоротечность моментов выложили из дров готовую площадку. Хах.

Ему безумно нравилось ощущать чужой вес, до глупого сильно. Это не приятно, это просто - нравилось. Потому что будто не оставляло выбора, констатируя, что в моменте здесь и сейчас Ровер с этим человеком. Момент позволял, им взаимно нравилось находиться рядом настолько близко (без расстояния вовсе), могли (пока) себе позволить - иначе бы и момента не наступило. Нравилось чужое горячее форменной тело, нравилось биение сердца, нравилось улавливать дыхание, трогать, разнообразие фактурности. И нравиться в ответ тоже нравилось.

Не хотелось, чтобы поцелуй заканчивался. Не жадно, но эгоистично бы лежать бы так да целоваться, и греть собой постель. До самого утра. Или даже полудня, прежде чем снова сбивать ноги в неизвестности, информации и, в случае генерала, формальных обязанностей. Но никакой поцелуй не мог длиться вечно. Главное, чтобы Цзиянь не отодвигался, не убирал рук. Чтобы можно было его всего чувствовать. Об этом Ровер-то уж точно позаботился, непроизвольно прижимаясь и обхватывая конечностями, как только позволяло их положение. Разве что почти деловито натянул одеяло сильнее, будто в самом деле кокон какой. В пещере. Или гнезде. Или под камнем. Без разницы, если честно. Ему хорошо и комфортно, тепло - было бы даже слишком жарко, но ощущение уюта и свежести после душа перекрывало собой всё.

- С какой попытки, наконец? - легкая улыбка, недолгая, в тон словам и их, кхм, предыстории. Разглядывая, пускай даже в темноте: некоторые очертания всё равно можно разглядеть, как и глаза. Особенно глаза. Остальное не имело значения, для остального имелся самый большой и один из самых чувствительных органов - кожа; они вполне хорошо рисовала то, что Ровер ещё долго и много раз не устанет рассматривать, если вообще возможно такой красотой насмотреться.

- Если ты расскажешь мне. Про свои умения, - самое время торговаться. Она, они будут "просто спать"... в этот раз - точно просто спать. Слишком удобно и близко, чтобы менять положение любым из возможных образов, не-а. Но вот никакого уточнения о том, что спать - сию же минуту. У них ещё целая договорённость: заместо сказки, казавшийся бархатным (для него) голос обещал рассказать. Если скиталец попросит. А он и попросил. Уже дважды. - Могу даже косу сделать. Идеальную. С учетом твоей разнящейся длины у основания, это вполне себе. Если тебе захочется разнообразия, - полу-шутка, конечно. В которой Роверу просто хотелось слушать этот голос и сердцебиение, ощущать бившуюся под кожей и в пальцах кровь, дыхание, близость. Давать в ответ то же самое. Свет для того не нужен, лишь мешал бы.

По сути, ничего нового Цзиянь не рассказывал. Большая часть из его слов могла быть с легкостью предсказана, вернее, логично следовала из его истории. Прошлого. Рода деятельности. Состояния мира. Того, что требовали война и элементарное выживание. Но... суть-то не в этом. Весь смак и значимость словам приносило то, что Цзиянь озвучивал их лично. Повествовал. Не через экран или бумагу, не из архива, но в живую. Своим голосом, по-настоящему, в общем моменте. Это и делало диалог - диалогом, разговор - разговором, способностью его поддерживать, узнавать друг друга. Не по фактам, но по из настроению и обстоятельствах. Не потому, что имеется доступ, но из желания поделиться без всякого давления "имеющегося доступа". Это меняло если не всё, то очень многое. Роверу не нужно было много времени, чтобы понять это. В данную истину он, так или иначе, верил изначально. Сухие факты - помощь и поддержка, которая не будет лишней, но то, что составляло основую взаимоотношений между людьми. Доверия или подозрения. Близости или случайности.

К тому же, если совсем честно, голос Цзияня было просто-напросто приятно слушать, вот так всё просто, без сложной философии. Он мог сейчас, пока имелся момент и таков момент, рассказывать о чём угодно. Нести ересь, ахинею, едва ли не случайные слоги выдавать - и Ровер бы это слушал. Потому что мини-экосистема на них двоих, где было только поглощение и изучение, запоминание и наслаждение моментом. Возможностью быть не сухими фактами, но узнавать в живую, по-человечески. 

Ровер не перебивал и просто слушал. Незамысловатый и предсказуемый рассказ. С понятной - даже вне частот - эмоциональной окраской, с очевидно причинно-следственной цепочкой. Всё - всё-всё - максимально очевидно. Но вместе с тем напоминало и о том, что Цзиянь, генерал, такое значимое лицо, в первую очередь - человек. Со своей историей и собиравший себя постепенно, прежде чем стал тем, кем скиталец встретил и узнавал его сейчас. Может это означало поторопиться, но Ровер вполне готов утверждать, что это сближало и укрепляло связь между ними. Расширяло доверие.

Жаль только, что ему нечего рассказать в ответ.
Совсем.
Он может предложить себя только в роли слушателя и того, кто составит Цзиянь часть новых воспоминаний. Но и это - не ничто. Ведь не каждый человек способен предложить такое, как и не с каждым захочется. Значит, им повезло. И каждая из сторон вроде как вполне довольна, понимая специфику ситуаций друг друга. Потому что даже если нет - это не то, на что они способны повлиять. В их руках - только будущее, начинавшееся в настоящем. А прошлое оставалось прошлым, из которого можно разве что научиться. Даже его отсутствие.

От голоса, близости, комфорта и тепла Ровер расслабился, разморился. Не уснул, но в целом явно был готов задремать в любой момент, если голос продолжит вот так вот звучать. Вжался бы сильнее, обхватил бы крепче, зарылся бы под одеяло глубже, да и стал бы как уставший от превосходства над всем миром кот. Мирно, спокойно, беззаботно, хорошо.

Резкий - показавшийся очень неожиданным - выпад Цзияня заставил едва вздрогнуть и широко распахнуть глаза, уставившись на него почти вопросительно: в чём причина беспокойства, это что? Сразу же наткнулся на шутливость и огоньки в глазах, потому успокоился. Часть сонливости сняло, но не вытянуло его из расслабленности в полной мере. Потому что мужчина оставался рядом, а тепло как было, так никуда не делось.

Ровер немного поерзал, словно недовольный, однако раздражения в нём на деле не имелось. В почти-дрёме ему отчетливо представилась картина, как роскошный Цзиянь добывал рыбу. Мокрый, скорее раздетый, чем одетый, в воде, при игре солнечный лучшей, с напряженными мышцами и серьезным лицом, занятым делом... Пожалуй, Ровер бы за таким понаблюдал, от такой рыбалки точно бы не отказался. И даже не стал бы мешать, потому что подобные картины стоило, кхм, запоминать в деталях и не давать им обрываться.

Но реальность - возвращение в неё - оказалось ничуть не хуже. Потому что в ней всё тот же роскошный мужчина, вообще-то не сокрытый одеждой, остаточно влажный, теплый, и буквально под боком. Уже, вернее, не совсем, но... от помеси всех-всех картин скиталец немного покраснел, потому что не привык к подобному, но прекрасно понимал свою реакцию теперь и что её вызывало, будоражило. Цзиянь. Близко-близко. И его вес. И то, что играло в глазах. Потому своих Ровер оторвать от него категорически не мог.

Он потянулся за поцелуем, потому что не мог не, и генерал сделал тоже самое. Еще капля близости. Не любования, но приятной формы простоты. А потом обхватил руками, чтобы можно было водить по спине и волосам, Цзиянь крайне удобное для того положение занял.

- Идеальную. Тугую. Все обзавидуются, а коса такая всё равно будет только у тебя, - перебирая не высохшие волосы. К утру на голове генерала будет своё поле битвы, вот уж точно фронт работы предстоял. Но Ровер не против. Цзиянь, как слишком очевидно, тоже.

Замолчал, просто наслаждаясь и нежась какое-то время. Однако кое-что из головы всё никак не выходило. Даже... сразу несколько вещей.

- Хочу, чтобы ты ловил рыбу. Голыми руками без верхней одежды, - констатировал уверенно, бесцеремонно и безапелляционно после непродолжительной тишины. Слишком отчетливо. - А я её приготовлю, - тоже констатация факта. Ровер равнодушен к талапанию в воде, но вот разделываться с драконьей добычей, чтобы сделаться сытыми и довольными - вполне себе то, что взвалил бы на себя. Если при этом генерал не будет стремиться одеваться, решив обсохнуть прямо так, а потом точно-точно убедиться в сухости, то было бы совсем замечательно. Мужчина видел это отчетливо. И точно не развидит. Малодушно, вероятно, но из всего рассказанного это его более всего "впечатлило" и отпечаталось в памяти. Не то чтобы подобные картины имелись в архивных справках, а даже если бы имелись - не передавали бы всего, что подразумевали бы собой слова. А вот Ровер - знал. Дело за малым (и самым сложным): собственно, найти момент и воплотить картину в реальность. Достаточно амбициозно, и тем не менее. Иногда нужно понаглеть в условных мечтаниях, выставляя их за маленькие цели, а?

И если уж речь пошла о "понаглеть" и маленьких целях...

- Цзиянь, - никакой долгой паузы, но и перебивать ничего не стал. Перевёл на мужчину взгляд. - Когда ты спрашивал про следующий раз, ты... ты хочешь большего? Чтобы всё зашло дальше, чем сегодня? - никто из них не дурачок, опыт или его отсутствие здесь роли не играли, они жили в мире, где за очень короткий срок вынужденно узнаешь очень многого, если повезёт - не испытаешь на своей шкуре. Но дело даже не в этом: несмотря на то, как хорошо было сегодня, этого недостаточно для того, чтобы "охрипнуть". Цзиянь... смотрел дальше? Хотел большего?

В голосе Ровера ни осуждения, ни претензии, ни скромности, ни заигрывания. Он просто желал знать. Так ли понял. И какими видел собственные желания Цзиянь. Такое, если им окажется, не вызывало у скитальца отторжения. Но сделало бы перспективы, как и картины, чётче, а мотивы и действия генерала - понятнее. Без хождения вокруг "если вдруг", "если ты", "возможно было бы". Потому что Ровер намотает на ус, запомнит и будет действовать соответственно. Даже если придётся постараться понять то, с чем он не знаком и в чём прежде потребности не испытывал. С Цзиянем - как показывала практика не единожды - можно замечательно учиться, вместе или в принципе. Он не давил - ни разу, в принципе, за всё время их недолгого, но насыщенного знакомства. И это было важным. Многое говорило. Ко многому располагало. Слушать и прислушиваться к чужим желаниям, делая из них и свои - в том числе.

Не было сомнений, что Цзиянь не соврёт. Что будет честный. Он не был жестоким или подлым человеком, ценил своё и чужое время. А ещё много чего упустил и не позволял, теперь имея возможность нагнать - Ровер всем видом давал понять, что не осуждал ни за то, чего у генерала не было, ни за то, что тот приобретал, ни за то, что хотел бы, чтобы случилось.

Так и случилось, никакой лжи. Чистая правда, вновь - более чем предсказуемая и очевидная. Однако это ответ, прямой и чёткий, был для скитальца важен. Не домыслом, не предположением - фактом. Не скрываемым и не обыгрываемым. Правильно и этично ли это, стоило ли быть осторожнее в словах и использовать иные - возможно, но вышло как вышло. Несмотря на заботливую и отзывчивую натуру, Цзиянь неизменно оставался военным, что не могло не сказаться на его характере и способности воспринимать слова, как и форме их донесения. Потому Ровер не сомневался, что даже если прозвучит не так гладко или романтично, как мог бы - тот его не осудит, как не осудил бы Ровер. Чтобы научиться говорить условно романтическим языком - на это тоже нужны время и практика. Если понадобится, уделят его и этому тоже.

Но стоило признаться: было что-то волнующе в том, о чём они говорили. В том, что говорил Цзиянь, как звучал его голос, в том, что читалось в глазах, что выдавал язык тела. В том, как на это отзывался и сам Ровер, которому становилось тепло не только из-за близости чужого тела, но и приятно-волнительно внутри, там же - тепло. Заставило беззвучно сглотнуть. От важности такого простого, но волнующего. От голоса, от хрепотцы, от дыхания, от веса на себе, от блеска в глазах и чешуи, выдававшей Цзияня с потрохами, пускай с имевшегося ракурса не сильно многое разглядишь.

Роверу трудно представить, если честно, но уши непроизвольно покраснели: потому что было хорошо до этого, а как могло стать ещё лучше? Не технически, а... ещё лучше - как? При том, что могло - однозначно. Иначе бы в людской жизни и желаниях так крепко не зацепилось, толкая не великие подвиги и самые ужасные из преступлений. Однако память выдавали чужую напряженную спину, все те виды Цзияня, которые он успел наблюдать (и любоваться) воочию... Ровер не уверен, как нащупать желание, было ли не было ли его, однако точно знал, что от повторения таких видов бы не отказался. Если Цзиянь способен проявить себя в иной стороны, снова, дать скитальцу что-то ещё, наполнить собственную напряженную жизнь новыми красками, которые в будущем будут помогать бороться и смотреть на людей по-новому... да кто бы отказался? Хоть он, хоть в него - это не имело значения до тех пор, пока сможет Роверу почувствовать чужие эмоции, увидеть их на лице и теле. И, возможно, самому лучше понять. Людей. На себе прочувствовав. Когда... отыщется подходящий момент.

Он шумно выдохнул, после чего нащупал чужое лицо и, взяв обеими руками, подтянул к себе, устроив перед собой и держа. Чтобы Цзиянь смотрел и видел. И слушал. И просто... чтобы и самому видеть его лицо, реакцию на слова. Глаз, мимики, чешуи.

- До сегодняшнего дня я не подозревал, что во мне это в принципе заложено. Думал, что для причины моего здесь нахождения оно не предусмотрено, мешало бы, признано лишним. Но ты показал, что я ошибался, и это вызывает... странное смятение. Потому что даже если эта сторона в самом деле крепко спала, ты, Цзиянь, ну... виноват, что настолько роскошный, и она проснулась, - Ровер издал глухой кашляющий звук, чуть насупившись, будто говорил о серьезных вещах вещах и имел сотню претензий. По глазам и мимике в целом понятно, что это лишь шутливость. В том числе покрывая этим незнание, какие слова подбирать правильно, как донести свою мысль и... много ещё чего.

- Не знаю, как тебе можно отказать. В принципе. И особенно в таком. Преступление, которое я точно не желаю совершать. А на то, какие ещё эмоции ты способен выражать - посмотрел бы. Но лучше стал бы их причиной, - он улыбнулся, поддавшись вперёд, чтобы мягко коснуться чужих губ, не убирая рук от скул, - и учебным материалом, чему бы ты ни захотел научиться. Хочу учиться вместе с тобой.

Отредактировано Rover (2024-10-13 01:46:39)

Интересный разговор, конечно. Ровер непроизвольно из-за него улыбался, хотя где-то между строк проскальзывала ненавязчивая стеснительность или что-то вроде того. Ничего сверхъестественного, обычная, типичная, житейская тема, которую не единожды за свою жизнь обсуждает буквально каждый человек и всё такое, однако оно по-прежнему непривычно, а оттого странно. При всей банальности и простоте. И реакции вызывало тоже - банальные и простые, но главное - что вызывало, вместе с картинками и прочим. Не то, что делали обычные разговоры на бытовые или "деловые" темы, что вполне ощутимое и весомое отличие. Особенно с учетом того, как они сейчас близко друг к другу, и насколько слова сочетались с частотами и действиями. Не нужно много времени, чтобы  к такому привыкнуть или оказаться готовом - похоже, оно просто наступало и всё, - но всё-таки... новое и есть новое, привычной ещё не ставшее. Как и чужими прикосновениями не насытился ещё, как и рассматривать не надоедало, даже если неизменные черты всё того же самого одного-единственного неизменного человека.

Он снова сглотнул, по телу пробежались мурашки, хотя тепло и уют не отступали. Реакции на действия Цзияня непроизвольные, Ровер с ними ничего не способен сделать. Но это не то, что ему не нравилось, не то, что вызывало отторжение или сопротивление. Отчасти ему даже немного стыдно, потому что по ощущениям - это генерал видел что-то... важное и особенное, не сакральное, но... как бы сказать-то? Стоил планы, продумывал, вот это всё. Скиталец относился проще. Не к техническим нюансам, но по факту. К самому процессу, факту. Сразу можно понять, кто из них на деле чувствительная душа. Кто романтик. Кто мог... найти своё утешение, удовольствие и даже некий творческий процесс в развитии отношений в подобном ключе. Не Ровер, нет. И это... так правильно. Объясняло то, почему и для чего Цзиянь такой восхитительный, отчего у него такое тело, такие вибрации, такие реакции. Совершенно очаровательно и по-своему невинно. А ещё - явно любопытно и любознательно для генерала, что Ровер понимал, улавливал и испытывал ему. Ему... любопытно, по-правду говоря. Не с концами представлял - вне технических моментов - и не в полной мере видел, как вписать это в жизнь и встречи, но от мыслей, что можно попытаться, что там нечто неизведанное, что ещё больше восхитительного Цзияня, таких вот воспоминаний, что не покинут его ни в какой части мира - это приятно волновало внутри, отзываясь. Не хуже, чем на действия. Которые сейчас Ровер понимал: это не для того, чтобы продолжить, но для того, чтобы предупредить, показать... такой невинный, наивных в своих предосторожностях Цзиянь, кто бы знал, глядя на уверенного генерала, да? Заботливый, серьёзный, и на деле нуждавшийся в простом человеческом счастье. Если у Ровера получится дать ему хоть немного, получить хоть немного заслуженного - это и самого скитальца сделает счастливым, внеся смысла не во что-то глобальное, но для конкретного человека. Хорошего и приятного, компания которого нравилась Роверу и так отличалась от всех, кого он встретил за это время.

- Стоит запретить эту фразу, Цзиянь? - мужчина рассмеялся, потому что за один лишь вечер она уже стала внутренней шуткой, предвещавшей что угодно, кроме как сон. Если бы не усталость и разморенность, то вне сомнений, так бы вышло снова. Потому стоило её запретить, да. Или сделать кодовой фразой, означающей, что никакого конца, продолжение в студию, только потом всё прочее, когда-то непременно кончающееся сном.

Не переставая улыбаться глазами и не так выразительно, но губами тоже, Ровер опустил свои руки, устроив на чужих ягодицах настолько, насколько позволяло положение. И поочередно пожмакал. Не возбуждающе, играючи, однако это не отменяло того, какой части тела и в контексте чего касался. Тоже - ответное сообщение на чужое сообщение.

- Тоже самое относится и к тебе, генерал, - посмеиваясь. Вообще-то Роверу казалось, что так Цзиянь понравится больше, что чему-то подобному он обрадовался бы больше, отдав бразды правления и всего прочее в чужие руки. Потому что не привык доверять, не привык расслабляться, не привык позволять своим эмоциям и желаниям выражаться. Но Роверу доверял в достаточной степени, чтобы покрыть всё это. Что, впрочем, скиталец вслух озвучивать не торопился. Он уже ошибся с выводами несколько раз сегодня, что вполне себе говорило о том, что его догадливость и наблюдательность работали не во всех направлениях. С Цзиянем куда лучше срабатывали вопросы в лоб и практика, нежели предположения и теории. Что в данном случае - невероятная удача. Эффективное, так сказать, взаимодействие, где никто не ходил вокруг да около, поняв, что немалую часть мыслей можно и нужно озвучивать - это проясняло, способствовало доверию и полезно для головы. В каком контексте разговор бы не оказался.

- Тогда... пускай всё развивается так, как сложится. Когда настанет момент, мы будем готовы. И будем знать, что не против, - мягко подытожил, надавливая на Цзияня так, чтобы тот завалился на бок. И сам тоже завалился на бок, обхватив одной рукой за талию. Чтобы можно было смотреть друг на друга. Прижиматься. Хоть лицом, хоть спиной, если перевернуться - когда на боку, в обоих случаях проще оставаться ближе, ощущать тепло, не отрываться друг от друга из-за нелепой необходимости в конечном итоге всё-таки "просто спать".

- Не буду повторять ту-фразу ещё раз, и заместо неё предлагаю тебе выбрать, кто сегодня плюшевый мишка, - улыбаясь, мягко, рассматривая лицо, но не яро и ненавязчиво. Ровер не против уткнуться в чужую спину, обхватив, как и не против почувствовать, как делает это гЦзиянь. Тёплый, большой, мягкий, и при любом раскладе - с ним и только с ним до самого утра.

- Я знаю, - умиротворенно и удовлетворенно, через улыбку, пускай Цзиянь её даже более не видел. Потому что, вероятно, хоть в каком-то из интимных наблюдений оказался близок к правде, когда делал предположение. Это не то, что будет иметь значение сегодня или завтра, но Ровер непременно запомнит. Когда-то оно ему пригодится. И, генерал прав, она будут готовы - не то чтобы это какая-то важная стратегия, но стоило держать на заметку, ознакомиться и просто жить дальше. Скиталец не отыскал ответов, но обнаружил направление своих дальнейших действий, потому несмотря на личное - ни поиски, ни дела для него не прекратятся, как никуда не денется пограничная служба Цзияня.

Будет ложью сказать, что Ровер не ожидал столь скорой отключки. Он действительно устал, внутри собралось то напряжение и тревоги, с которыми даже компания подобного партнёра едва ли способна что-то поделать, оно сидело глубоко и слишком много к чему вело, чтобы рассеиваться - не могло и не должно рассеиваться вовсе, не пока готовые ответы не оказались на руках. А от усталости, когда измотан без опасностей кругом, усыпается быстрее, тревожного прошлого в голове не было. Как и компания Цзияня, всё то, что они делали прежде, и факт того, что он теперь оставался рядом, близко, тепло, с сердцебиением и дыханием - это тоже тянуло на предсказуемую колыбельную, какой можно только позавидовать. Просто, ожидая, что уснёт быстро, Ровер не ожидал сделает это настолько быстро. Видимо, недооценил то, как загнал себя. Или то, насколько уютно с Цзиянем.

Прижав к себе его руки, накрыв своими, вжался в него поближе и просто уснул, как, кажется, ещё ни разу не спал с момента пробуждения на Солярисе. Не проснулся ни разу. Ночь просто пронеслась, и когда наступило утро - это прошло мимо, Ровер даже не заметил. Потому что комфортно, тепло, хорошо. Он расслабился телом и насупил душу, частоты рядом с ним - приятные, комфортные, словно подобраны специально для скитальца. Кто знал, может, так и было? В любом случае, продолжительности собственного сна не заметил и просыпаться не намеревался. Настолько долго, насколько получится.

В какой-то момент стал не столь крепким. У него появились очертания, даже некие картинки. Стыдные, если честно, такие похожие на то, что произошло вчера. Реакции тела, активно пробиравшиеся в сон. Приятно и жарко - какой-то раздражитель казался слишком реальным. Роверу даже стало неловко, потому что никогда ему подобные сны не снились, да и смысла  в них не было, когда он буквально рядом с роскошным мужчиной, который был вне снов, прямо здесь и сейчас, куда лучше и доступнее любого сна. Оттого и неловко, оттого и непонятно - отчего им браться. До такой степени, что скиталец даже проснулся. Не в момент и не сразу, постепенно находя себя в пространстве и...

Не сонный паралич.
Таким сонный паралич не бывал.
И ощущения в тебе не проходили, только становясь приятнее, и рядом Цзияня нет, но там, где не...
Мужчина вздрогнул и залился краской, проснувшись настолько быстро, насколько мог. Не в испуге и не в панике, но в состоянии очевидного удивления, не ожидавший подобного пробуждения.

Это вообще-то очень нагло. И развязно. Очень нетерпеливо. Чем Цзиянь руководствовался? Ровер же вообще-то спал и... не переставая заливаться краской и неизменно сонный, но проснувшийся, Ровер ненадолго закрыл лицо руками, издав непонятный, неразличимый звук, окрас которого не угадать.

Вероятно, сие можно было назвать лучшим "доброе трое", всем мы такого и мир мир стал бы добрее. От осознания того, что происходило, где генерал и что делал, кровь торопливо подступила к щекам и паху, помогая в чужих стараниях. И сердце забилось чаще, пускай никакого панического дыхания. Это ведь просто утренний... утренний... просто... кхм...

- Цз... что ты... - ни то пробормотал, ни то простонал сквозь пальцы, осознав всю ситуацию, наконец. Убрал руки от лица и сумел опустить глаза вниз, чуть стянув одеяло. Правда, не уверен, что готов был увидеть то, что наверняка сейчас увидит. От этого не только в момент пробудится, но и много чего ещё...

Ровер сглотнул, выдохнув.

- Голодный дракон, - обреченно и со смирением, впрочем, совсем не против. И не только потому, что Цзиянь брал то, что Ровер не смог дать вчера. А потому, что приятно. Потому, что генералу по-прежнему мало. Он по-прежнему не чурался компании странника, хотел взаимодействия и близости с ним, эмоций и реакций. Ровер не скажет точно, чем конкретно руководствовался мужчина, но... чёрт, слишком много мыслей, все смешались, ни за что не зацепиться. И приятно, хотя эта форма приятного по-прежнему непривычна, пускай и естественна.

Непроизвольно поддался вперед, а руки потянулись к Цзияню. Чтобы прикоснуться, чтобы пощупать. Чтобы показать, что Ровер проснулся (будто это не стало очевидно по более выражено прилившей к члену крови), что заметил. Не отвечая на вопрос о том, злилося ли он или нет.

С этого ракурса картина странная и даже несуразно, но при этом очень соблазнительная. Откровенная. Пошлая. Гипнотическая. Потому что за время сна Цзиянь не стал менее роскошным, его тело не стало менее привлекательным, его движения не стали менее приятными. Нет: теперь-то Роверу как раз точно известно, насколько генерал роскошен и насколько во всех смыслах способен быть приятным, так что, кхм.

Однако долго смотреть не стал. Заместо того прикрыл глаза, устроив голову на подушке поудобнее. Чтобы больше ощущать, чтобы остатки после-сонного состояния не утерялись, даруя что-то новое, странное, забавное, почти нереальное, не приятное. А руки, аккуратно пройдясь по чужим плечам, остановились на голове. Погладили её, перебрали волосы. Пальцы - зарылись в них, растрепавшиеся, и сил на то, чтобы убрать руки от головы, не было. И думать - чертовски тяжело. О чем бы то ни было. Кроме ощущений. Кроме того, что их доставлял Цзиянь. Кроме того, как тот выглядел и что делал. Снова. С Ровером. Это вынудило дыхание всё-таки сбиться, в какой-то момент перейдя на стоны. Не громкие, не страстные, но звучавшие как само утро - расслабленные, приятные, по-своему глубокие. Пока пальцы сами немного надавливали, пытаясь ни то проявить участие, ни то поторопить, ни то поскорее вернуть способность думать, ни то настроить на ритм. Это неожиданно и нагло, неизменно, да - потому несильно натягивал, тоже этим что-то да говоря. Сам не знал, что именно, потому что тело действовало само с собой, и настроиться на мысли ему... ещё до пробуждения не дали.

Это не вышло так быстро, как было вчера, что определенно хорошо - справедливо по отношению к генералу и пробуждало тоже лучше, держа в приятном нервном натяжении-фокусе внизу. До тех самых пор, пока не испустился, дав Цзияню возможностью сесть, до того не сильно, но и ощутимо надавив - в прошлый раз ему понравилось и хотелось ещё, потому странно полагать, что это успело измениться; с опозданием, но получил то, чего хотел вчера. У самого же Ровера целая волна мурашек по всему телу прошла и сердцу бы теперь успокоиться. А ещё неловко, но весело, но досадно, но благодарно, но нежно, но - столько всякого одновременно, что не разобраться.

Открыв глаза, позволил себе опустить их в них, вновь глянув на Цзияня. Чтобы потеряться, засмотревшись: не переставая краснеть, снова любуясь, засматриваясь, не в силах оторваться от него. Да и без желания отрываться.

- Я вообще-то хотел на тебя разозлиться, но не могу, - почти пожаловался. - Слишком голодный. Слишком роскошный. Слишком много приятного, - не очень понятно, что в таких случаях говорить, ели честно. Скиталец приподнялся, чтобы суметь присесть и коснуться Цзияня руками. Одной - щеки, скользнуть по губам, другой - по волосам, теперь ещё более спутанным. - Это... хорошая альтернатива сказать "доброе утро", - прищурился, окидывая взглядом. Остатки собственного семени снова привлекли внимание, и опять и снова, и снова и опять, заставляя краснеть, но испытывать при этом ни то гордость, ни благодарность. Потому что его, на Цзияне. Это... волнительно. Будоражило, возбуждало и было чем-то личным, кажется. Возможно, скиталец начинал понимать, почему многие люди имели особое отношения к таким моментам, считая их не обыденными и не для всех, разделяя "с кем попало" и с "с кем-то особенным".

- И всё же: доброе утро, Цзиянь, - наклонившись, мягко поцеловал его в уголок губ, улыбнувшись. - Кажется... мы всё проспали? - шёпотом, не удаляясь от лица и не убирая рук.

Сколько всего хотелось сказать - противоречивого, противоположного. Неизменно - возмутиться, неизменно - поблагодарить, неизменно - не жалеть, что и такой опыт состоялся, неожиданный, но бодрящий и вызывающий реакцию. Да и так ли это важно, когда целый генерал, мягкий и очень тактильный, так рядом? Едва ли не подставлялся под прикосновения, решительный - всё-таки, кто бы сомневался? - не только на поле боя, но и в этой новой для сфере, где характер его никуда не подевалась.

Цзиянь не просто позволял к себе прикасаться, но буквально призывал к этому, вне сомнений получая от этого наслаждение. Что обезоруживало и заражало, отчего внутри становилось тепло и приятно: видеть мужчину таким, ощущать его около-счастье в моменте, наслаждение жизнью, компанией, собой. Словно наблюдал за раскрытием какого-то цветка, привыкшего цвести только в тени, отворачиваясь от солнца и воды, чтобы не являть себя миру, не позволять себе купаться в лучах и видеть отражение, красивое на самом деле.

Ровер ничего не говорил, потому что ещё не разобрался с лучшим из поведений и слов, и какое-то время с этим проблема только продолжалась: потому что Цзиянь красовался, а скиталец не на той стадии, чтобы не вестись на это. Не то чтобы многие так откровенно желали внимания, и не то чтобы среди тех, кто желал, Ровер горел желанием это самое внимание предоставить. Не скрываемо. Роскошный, хотя не так давно встал и растрепан. Мышцы никуда не делись, утро играло иным освещением, как и свежая голова, не затуманенная ни холодом, ни распаренностью, ни алкоголем, лишь новым днём и тем знанием, что выработалось о Цзияне уже ставшей прошедшей ночью.

Не спешил подниматься, ненадолго завалившись обратно на спину: так или иначе, это отдых для них обоих, потому скиталец позволил себе понежиться ещё немного. Пока имелась возможность, пока постель не остыла. Пока с подобного ракурса можно любоваться и следить за Цзиянем, что, собственно и делал. И заулыбался, когда мужчина вспомнил про то, что не вскользь обсуждалось вчера. Очередной "наградой", заложенной в полу-шалости. Отчего улыбка стала только шире. Он потянулся, зевнув, а после всё-таки заставил себя подняться, расслабленный утренней альтернативой приветствия - чужое приближение никак не позволило упустить момент. Протянув руки и устроив их на плечах наклонившегося генерала, чуть притянул его к себе, едва касаясь подбородка губами.

- Я совсем не против провести время до полудня в постели, - честно признался, оставляя загадкой, что подразумевал, а что не вкладывал в эти слова вовсе. Не врал, вот что главное, ибо в самом деле готов. - Но коса - это обязательно, от неё тебе теперь точно не отделаться, независимо от графика на сегодня, - немного откинулся назад, нарочно - и чуть игриво - возвращая обоим личное пространство. Зато перехватил кончик запутанных волосы, потерев пальцами с лицом настоящего профессионала, будто всю жизнь положил на то, чтобы приводить чужие волосы в порядок. Не дело, так с ними даже не поиграть, стоит взаправду привести в порядок.

Пальцы буквально фантомно ощутили чужие волосы, как копаются в них, как они вновь ставятся расчесанными, а затем заплетаются в упругую косу - руками Ровера. Как она ляжет поверх чужого тела. Как будет ловить чужие взгляды. Как Цзиянь согласился на это. И как затем некому будет делать ему косу, потому придётся хранить это в памяти - ерунду, а отличавшуюся от грядущего повторения одного и того же.

Отпустив кончик, уперся рукой о кровать, а второй, не выдержав, коснулся чужого торса, принявшись водить пальцами по животу в бесформенном рисунке. Хотелось касаться. Не надоело касаться. Неприкрытый ничем рельеф невозможно просто взять и проигнорировать, особенно когда он так близко и так наглядно - весь для Ровера, и никак иначе.

- Пока ты выполнял задания, наверняка не успел толком посмотреть местные пейзажи, да и ночь с этим явно не помогла. Неизвестно, когда ты получишь возможность побывать здесь в следующий раз. Потому от идеи быть в постели до полудня вероятно стоит отказаться, познакомив тебя с местностью. Я не то чтобы знаток, но мы можем закрыть на это глаза и представить, что тебе повезло с гидом, - перестав рассматривать тело, следуя за своими пальцами, вновь поднял взгляд на Цзияня. - Но сначала стоит освежиться в душе. Не вместе, - не месть за доброе утро, но... лежание в направление мести за доброе утро. Потому что генералу надо знать, что у скитальца были не только красный и зеленый свет, но ещё желтый. И что ему понравилось, это взбудоражило, но имелись "но". И даже если "но" не имелось по сути - хотелось немного Цзияня проучить (и себя). Просто так. Что, наверное, не без рационального зерна: в противном случае действительно имелся шанс застрять здесь до полудня, кхм.

Почти пожалел, что сказал. Почти - потому что нужно было сказать, потому что нужно было признаться и дать себе отчет в том, что Ровер прекрасно понимал, что будет, если снова окажется рядом с Цзиянем. Красивым, горячим, голым, полным энергии, мокрым и близко - это не то, что будет по настроению и желанию проигнорировать. Что может так просто это проигнорировать, когда кругом никого лишнего и когда уже знает, что с этим можно делать, что Цзиянь уже позволял сделать. И без того затянувшееся утро точно станет ещё длиннее, отняв все внимание и силы на себя, а отбирать у генерала единственную за целую вечность возможность увидеть что-то новое, побывать там, Куда быть может не ступит ещё месяцы или годы - это не правильно, разве нет? Это проблема Ровера, которой не следовало задевать Цзияня; которой не стоило лишать того шанса смотреть и познавать миру; которая будет не сиюминутной хотелкой и эгоистичным желанием, сколь угодно приятным.

Или скиталец сказал то, что сказал, чтобы увидеть реакцию? Услышать несогласие и его аргументы. Принятие или оспаривание. Не новый-важный, но ещё один аспект и проявление Цзияня вне поля боя. Как и... себя, "самому себе не знакомому".

В любом случае, эти или иные причины могли быть сколько угодно надуманностью или правдой, а реакция последовала - и все сполна окупила, стоило того. Потому что стало сложно, будет сложно - отказываться и настоять на сказанном, когда Цзиянь... вот так и вот такой, как сейчас. Не вечером, не в ночи, не при свете ламп, но под наступившим и бившимся за жалюзями утренним сонцем. Ровер имел возможность вернуться сюда сколько много угодно раз, ограниченный многими вещами, но никак не расписанием или официальным титулом; потому компания генерала здесь - что-то более эксклюзивное и ценное, ему вовсе не обязательно выбираться из номера, вот так просто, для себя, без сложного. Но это нечестно по отношению к Цзияню, скиталец мог составить ему приятную компанию в изучении местности, чтобы тот узнал что-то о старо-новом регионе своей родины, чтобы не был в этом моменте один, чтобы... так много всяких прочих "чтобы".

Ровер ни то вздохнул, ни то сглотнул, опустив взгляд в пол-на-ноги, потому что внутри воображаемого взора представил две картины, характера при том совершенно противоположного: снежно-ледовые покрытия со светлым небом и местной природой, где они вместе просто блуждают и наслаждаются, и влажный раскрасневшийся Цзиянь, который ближе, чем близко.

- Нет, не из-за утреннего, - потому что сам не знал, что имел в виду и что испытал. Хорошее, приятное - да, несомненно, это не то, что он отказался бы пережить, имей возможность отмотать время. Но было что-то ещё, в чем скиталец не разобрался и не определил для себя, даже за кончик толком не ухватился. - Не только и не столько из-за утреннего, - потому не стал в конечном счёте кривить душой. То, Как началось утро - это одно, да, но всё-таки сказал Ровер то, что сказал, из-за иных соображений. В первую очередь. Не правильных или неправильных, а просто - из-за иных.

- Если мы пойдём в душ вместе, то это не кончится душем. Просто душем, - не перевирая, но продолжая их заданную вчера фразу, "предававшую саму себя" с завидной настойчивость. Теперь-то кое-что Ровер точно знал и мог предполагать. - И ускользнуть от меня никак не получится, - коснувшись своими чужих пальцев, что были на щеке, поднял взгляд и ответно заглянул в драконье золото. Такое... ласковое. Скрываемое публично, но настолько очевидное на самом деле; в каждой детали, ещё до злосчастных источников. Просто теперь Цзиянь не скрывал, позволяя себе обнаруживать что-то внутри себя самого. Не от Ровера, по крайней мере. От него теперь едва ли получится. И от этого - всего, что читал в чужих словах и реакциях - почти стыдно и совестно. В том числе от собственных мыслей, противоположных и противоречивых, и как ни крути - не бех эгоизма. Что, впрочем, нормально? Естественно, да.

- Тогда ты не увидишь немало из того, что ещё неизвестно когда сможешь посетить в следующий раз. Это не рационально, - скиталец говорил спокойно и доверительно, не увиливая. В конце-то концов, Цзиянь спросил прямо. И имел право знать. Это - ерунда и мелочь, но из таких мелочей и складывается навык общение, как и углубляется бытовое доверие, да?

- Цзиянь, ты меня... привлекаешь. Сильно. И я понимаю свои вероятные реакции, если снова узрю роскошь... а я её узрю, - если бы был птицей, то нахохлился бы, если бы был котом, то стал бы тревожно туда-туда воротить хвостом, полный энергии, признания своего человека, уважения к нему и при том желания попросить поесть вне расписания, и ноги потереться, хотя это покроет штаны шерстью, - Только и всего, - немного глухо, скосив взгляд на чужую руку. Чтобы звучать максимально рационально и серьезно. Что, впрочем, вышло не то чтобы.

Отредактировано Rover (2024-10-26 00:26:53)

Не зря сказал, что сказал. Потому что видел, что слова, выданные после, Цзияню понравились и вызвали в нём реакции куда более яркие, чем если бы Ровер промолчал. Явно нравилось. Явно удовлетворен. Явно пришло к тому, чего хотелось. Явно красовался. И Ровер со внимательностью и охотой это всё улавливал, наблюдал и поглощал. У них обоих золотые глаза, в глазах обоих голод - но и золото бывало разной пробы, и голод тоже отличался. Что очень кстати в их случае. Что очень... гармонично. Не конфликт и не противоположность, но то, где одно хорошо сочеталось с другим, без резкости и давления. Так, наверное, как писали бы в мечтах многие, как стоило бы оказаться в "идеальном сценарии". Даже если ждать его пришлось много лет. Раз стало моментом настоящим - стоило того, а, генерал?

От интонации голоса по позвоночнику прошлось волной, чтобы следом мурашками по коже. Дракон. Одобренный драконом. Очень драконий. Голодный. Роскошный. Жадный. И не желавший ускользать. Ещё... по пробуждению определивший, как на самом деле хотел провести немалую часть первой половины дня, да? Стратег, ха, не иначе, четко знавший не план и задачи, но собственное желание и то, что нужно для его достижения. Ровер, здесь и сейчас. Коли так, то скитальца вины нет: его совесть чиста, он попытался подумать рационально вне собственного желания (впрочем, он действительно считал знакомство с местность в компании Цзияня тем, чем хотел заняться и вовсе не дурной затеей), однако генерал четко дал понять, каков приоритет.   Не пожаловаться более, не посетовать! Оба переживут, разумеется. С удовольствием и думая о другом. Вернее, кхм, думая все менее, коли решение подразумевало именно такое.

Снова сглотнул, потому что при свете дня всё замечательно видно, и точечная чешуя - она точно с ним разговаривала, для него становилась выразительной, так и кричала о том, чтобы обратили внимание - дракон того заслуживал и старался, как же ослушаться и проигнорировать? Очень красивый. Роверу не хотелось думать, что Цзияня без лишних вопросов и многолетней истории притянуло его так быстро из-за каких-то особых частот "вернувшегося героя", располагавших к себе. Ему хотелось полагать, что это так сложилось из всего, что было в настоящем. Из всего того, что нёс Цзиянь из прошлого, и всего того, что в прошлом Ровера отсутствовало. О частоты в этом всём - лишь бонус, сопутствовавший всему остальному. Впрочем, даже если не так, разве отменяло оно роскошь? Или перекатывавшийся голод, игривость, готовность провести здесь ещё какое-то время, нагло не покидая номера? Этой мысли скиталец едва улыбнулся. Это мелькнуло и в собственных глазах, а сердце пропустило удар, когда Цзиянь снова оказался так невыносимо близко. Когда несколько путанных прядей коснулись кожи, тепло, губы в зоны досягаемости, эти удивительные глаза - точно драконьи.

Растянувшись в улыбке и хмыкнув, Ровер решительно устроил руки на чужих плечах, чтобы после подтянуть к себе и толкнуть. Вынудить оказаться на спине, с чётким знанием, что Цзиянь не против.

- Ни ускользнуть, ни выпутаться, ни броситься на утёк из пещеры, - прежде чем одной рукой скользнуть по предплечью, а там и ниже. И второй тоже. Чтобы ощупать уже знакомый рельеф, не ставший хуже и лишь теперь заведомо известно, какой приятный, тёплый, отзывчивый, - или драконы обитают в гнездах? - шепот между губами и подбородком, куда-то в скулы, прежде чем выпрямиться, упираясь обеими руками в живот.

Волосы хоть и путанные, но рассыпались по-всякому и небрежно, красиво. Сейчас, когда не темно и они не мокрые, можно было оценить в полной мере. И разнившаяся длина лишь придавала красок, живой и животной растрепанности. Ровер имел возможность и это рассмотреть в таком вот ракурсе, точно зная, что после будет приводить их в порядок - эта мысль доставляла заочное удовольствие.

- Простите, генерал, но я намерен вас защупать, - играючи, игриво и щурясь. Водя пальцами выше и ниже, рассматривая сокращение мышц. Спереди у Цзияня почти никакой чешуи, но та, что была - она с такого ракурса и при таком свете выглядела выделявшейся, никак не тем, что возможно проигнорировать. Потому скиталец склонился, чтобы провести губами, а там и языком - глупое желание, но что с того? До самых сосков, который были в этой картине на втором месте по кричавшей-просящей внимания привлекательности. - Имеются возражения или предпочтения, сэр? - не прекращая играть языком, поднял взгляд со своего ракурса, откровенно наслаждаясь тем, что читалось на чужом лице.

Не надо постоянно удерживать взгляд, чтобы знать, что на тебя смотрят. Но вполне справедливо не  останавливаться (или останавливаться в качество знака препинания), чтобы улавливать иную форму "разговора". Не слов, но отклика тела. Чужого, собственного. Того, как приятно это отдавалось по коже, как подогревало мысли, как разгоняло кровь. Как влияло на время, словно замедляя мыслительный процесс и весь мир кругом; обрезая и сводя в меньшему набору вещей, сокрытому лишь в реакции двух людей, почти ничего другого кругом смысла не сохраняло и теряло внимание.

Ровер знал, что и для Цзияня оно также. Можно прислушиваться к частотам, а можно просто следить за реакциями тела, за тем, что за чертинки бегали в глазах - и это становилось столь же очевидно. Занимательнее прогулки на морозном свежем воздухе под утренним солнцем, хах? Генерала не в чем винить в его выборе. Как и не в чем винить скитальца, не ставшего настаивать на обратном; оно лишь к лучшему, к приятному.

- Твои прежние слова и дела говорили о чём-то отличном, - не в укор, а в игривое напоминание о том, что Ровер всё помнил и до сих пр не забыл, нет уж, вот точно нет. Что у генерала и фантазия обнаружилась, и то, что он желал попробовать (и что они уже воплотили), и что глаза его полны картин и желания, такого яркого и заразительного, что оставаться равнодушным и не желать глотнуть едва ли возможно; по крайней мере, когда оно всё целиком и полностью направлено тебе. Когда накоплено и не испито, а у тебя самого своего ничего нет - и так нужно заиметь хоть что-то, чтобы вспоминать каждый раз когда думается, что ты лишний, чужой или не своевременный. Цзиянь, в конце-то концов, хоть и являлся резонатором, а всё равно был человеком. Просто человеком. Хорошим человеком. С потребностями. И красотой. Которые было просто преступно не сводить на знакомство друг с другом.

Прикосновения его рук оставляли от после себя тепло и приятно баламутили, в ответ непроизвольно подставлялся, когда мог, то сдвигаясь, то вытягиваясь, то едва приставая, однако от изучения своего не отказываясь. Лишь только прикрыл глаза, чтобы не отвлекаться ни на что, кроме того, что ощущали кончики пальцев, язык, губы и кожа. Что уловить разницу, чтобы в голове рисовалось то, что трогал, чтобы потом наложить эту картинку на реальность...

Почти растерянно уставился на Цзияня, когда тот отвлек, вынудив выпрямиться, сесть, оторваться от кожи и чешуи. Уже второй раз за слишком короткое время сегодня Ровер не знал, возмущен ли он или очарован больше; ничего дурным, исключительно приятным или красивым, просто... сложно разобраться с этими ощущениями и импульсами, скиталец пока не готов дать им внятного определения. Зато что мог - это в момент "вернуть" зрение глазам, тут же смекнув, что перед ним буквально развернулась-развернулась картина.

Он беззвучно сглотнул про себя, краснея ушами и щеками от нахлынувшего любования и возможностей этого тела. От чужой открытости. От того, какими красками играл день, показывая иную сторону того, с чем знакомила ночь. Ему... нравилось. Отсюда видно многое, отсюда взаправду хорошо любоваться - особенно когда тебе настойчиво показывают (что смотреть есть на что).

Но.

- Только для того, чтобы ты увидел то, что хотел рассмотреть, если хотел, - пояснил своё согласие вот так посидеть и отсутствие возмущения из-за того, что его отвлекли. Вообще-то не от чьих попало сосков и чешуи, а самого Цзияня. Которые сами однозначно говорили о том, что им нравилось внимание и "они хотели ещё". Раз мужчина захотел отвлечь и.. посмотреть? показать? то хорошо, немного Ровер подобного даст. Отметив только сейчас, впрочем, что Цзияню точно нравилось, весьма однозначно где-то под собой. Что не позволило ушам перестать гореть, вынудило немного поерзать, чтобы устроиться... нейтрально, не "душить" и не давить. Мысли скользнули не туда, на секунду он насупился и сам себе отрицательно помотал головой,  - так совершенно нечего делать, - почти жалуясь; сидеть без дела и, ну... нет, Ровер не против смотреть и рассматривать такую красоту, в какой-то момент во рту непременно соберется слюна и всё такое, мысли уйдёт и Цзиянь непременно его загипнотизирует собой, но, ну... сидеть вот так, на нем, но ничего не делать, не иметь в этом никакой функции - это ощущалось неправильно. Потому при всём любовании и нежелании отрываться глазами, скиталец ощущал почти ломавшую потребность трогать. В том числе чтобы отвлечься от... иных мыслей. О собственном положении и как ещё оно может быть разыграно в иных условиях. И функциях.

- Будто я планировал останавливаться, - Ровер усмехнулся, вновь упершись о чужой пресс, чтобы наклониться и прошептать в губы, но в них не целуя, - за сегодня ты уже успел дать мне как минимум два повода не останавливаться. Какой неосторожный генерал, - руки неторопливо скользнули ниже, перебравшись на бока, как следом двинулся и сам скиталец, губами не качаясь чужих, но покрывая поцелуями подбородок, скулу, шею. Чтобы изучать губами контуры тела и выискивать места, где реакция сильнее или менее выразительна, чтобы отмечать, как это делать удобнее, как менять положение, разнились ли вкус и текстура. Неторопливо, постепенно опускаясь вниз- но каждый раз вновь возвращаясь наверх, чтобы напомнить о себе чешуе, контурам мышц, соскам; опускаясь до пупка, но - нарочно - не ниже.

Месть, может. Игра, может. Проверка, познание, изучение - всё, может. Цзиянь дал понять, что не торопился на свежий воздух, а раз так... Ровер тоже не будет торопиться. Тем более что кое-кто уже поторопился этим утром сегодня, пускай теперь расплачивается. Познает себя и собственное терпение. Потому что Ровер, Кажется, увлекся процессом и даже начал забывать, что реакции и терпение тела не аналогичны как замыслу, так и задумкам. И просто расслабиться может быть не вариантом.

Изменившаяся степень близости и чужие действия в принципе почти застали врасплох, потому что Ровер настолько отдался процессу, настроившись и подпитываясь чужими откликами и становившимися всё более выразительными стонами, что даже почти позабыл о возможности Цзияня, ну... трогать? Такому звучанию невозможно не отдаться и едва ли допустимо позволять замолкнуть, пока имелся запал и моторчик не сел. К тому же, приятно ощущать (буквально) возрастающее возбуждение. Вызванное его действиями. Даже без поцелуев. Даже без того, чтобы делать что-то непосредственно с самим членом. Дело в голоде или в том, что Цзиянь, оказывается, в принципе чувствительный и отзывчивый? Или второе, подкормленное первым. Независимости от правильного ответа - это заводило. Будоражило. Возбуждало. Побуждало изучать больше, почти требовать реагировать, прислушиваться к звучанию и увлекаться, хотя язык тела - пожалуй, был интереснее, потому что состоял из куда большего числа мелочей, которые так просто интерпретировать неправильно.

Оттого "мур-ркнул" бы от неожиданности, будь котом, коим, увы, не являлся. Потому пришлось отвлечься (снова). Не то чтобы Ровер пожалел или разозлился, о, нет, посмотрите на лицо и желание в глазах генерала - это стоило того, что отвлечься и увидеть. И чтобы обострить, подпитать реакцию на чужие прикосновения, от которых тело горело и ощущалось всё более похожим на напряженный нерв; в томном, эротическом, не невротическом смысле. Заставлявшем и собственное сердце биться чаще, громче, а дыхание сбиваться. От шепота, от задевавшего кожу тепла - и подавно. А поцелуй заткнул и перекрыл прочие реакции с потенциальной мелкой (очередной) местью, переключив и затянув в себя. Всё к чужим губам, к языкам, так уж вышло, будто компенсируя то, что Ровер не целовал Цзияня так... долго? Ему этого не хватало? Этого хотел? Скиталец запомнил: любит целоваться. Значит, надо научиться. И делать это чаще. Потому сейчас не спешил прекращать, даже наоборот. А очередное, но другое, отличное прикосновение к ягодицам, заставило кровь везде прилить сильнее, тело едва уловимо вздрогнуть, а дыханию сбиться прямо во время поцелуя, углубив его ещё сильнее.

- Ты не тем и не тому угрожаешь, Цзиянь, - это было скорее почти откровенным призывом, чтобы скиталец не останавливался и продолжил, право слово. Потому что раз генерал заводился, стонал, говорил о какой-то попытке, но сложности со сдерживанием - значит, ему нравилось. И эта попытка... ни то предупредить, ни то угрожать, ни то в чем-то уговаривать самого себя - это пробуждало любопытство. Желание посмотреть, от чего же сам себя огораживал Цзиянь, какова на то причина, чего он боялся? Завести ещё сильнее, чтобы одним (или двумя) глазком посмотреть самолично, узреть и, если такова будет цена, испытать на себе - это не то, что хоть сколько-то пугало, а наоборот, провоцировало и пробуждало незнакомую форму энтузиазма, острого-осторого, томно-задорного.

Ничего особенного в ягодицах Ровер не видел, особенно в своих, и явно не относил к особым местам - скорее, к полезной, но уязвимой части тела, которую стоило прикрывать и, пожалуй, всё. Знал, что многим могло нравиться, когда там трогают, потому что люди разные - прикосновения к любой части тела могли нравиться тем или иным людям. Но едва ли задумывался или представлял, что подобное может понравиться ему. Так скоро. С Цзиянем, с которым они ещё месяцем ранее прикрывали друг друга на поле боя, едва ли не встретив там свой конец. Что ему захочется, чтобы он не убирал рук, чтобы обводил и мял больше. И вот так, целуясь - тоже.

- Это вообще-то я первым угрожал тебе тем, что не ускользнешь, - непроизвольно, но не бесцельно поерзал. Теперь, когда вжимался (и вжимали) сильнее, оба могли почувствовать друг друга лучше. Кожу, возбуждение, бедра, контуры, упругость, вес. Руки уперлись рядом с чужим лицом, золото глядело в золотые драконьи глаза. Золотые глаза очень, чертовски привлекательного и голодного дракона. Которого Ровера ощущал потребность, нет, желание, накормить. - Я могу продолжить в том же духе? - шепотом на ухо, задевая мочку губами почти невесомо, с откровенной игривостью, провокацией и любопытством. Пока одна рука опустилась вниз, устроенная на груди и играющая пальцами с соском.

Чтобы было мало до такой степени, что накопится, набухнет и станет в какой-то момент много.

Ровер не имел какой-то конкретной цели и общем даже не издевался. Заигрывал, как мог, как получалось и как тянуло. Не имел плана. Едва ли имел желания - уточнения в том одном-единственном, обобщавшем, отчётливом и инстинктивном. Как и - на этот раз - не ставил никаких запретов или условий, просто действуя порывами и выясняя всё на ходу.

А генералу, похоже, нравились. И правила, и ограничения - рано или поздно скиталец выяснит, что больше, и непременно тоже сумеет что-то придумать для него, чтобы "попасть в яблочко", угодить его фантазиям, а заодно и самому испытать это на вкус - то, о чём думал и чего хотел Цзиянь, то, насколько больше или меньше оно будет нравиться ему на фоне остального, и что испытает сам Ровер; физически и наблюдая за партнером, за его реакциями. Которые по сути достаточно быстро начнут повторяться, потому что ограничены - и настанет время вырабатывать к ним отношение, проникаться, смотреть иначе или как угодно ещё... Ровер без понятия, если честно, откуда ему знать - просто что-то подобное, наверное, логично, чтобы не строить замков из ожиданий на песке, да?... Об этом стоит подумать потом. Когда настанет момент. Когда и если не устроит то, как вещи будут развиваться и познаваться ими обоими естественными вещами. Сейчас скитальцу интересно, любопытно, хорошо. Сейчас в нём набухало желание, глаза видело красоту, а рецепторы насыщались изобилием всего, совершенно не заботясь о чём бы то ни было ещё. Значит, ни в чём больше смысла и не было, что угодно попросту лишнее, вот и всё.

- Но мне нравится тебя трогать, - признался честно, почти виновато, но без стыда и вне совести. Нравилось Цзияня трогать, нравилось, когда Цзиянь трогал. Вместе или по-отдельности - просто, ну, нравилось. И провоцировать его на реакции, получать эти реакции - тоже нравилось. Без этого - всё не то. - Тебе не нравится, что мне нравится, или это зависть? - глазами, впрочем, сверкая. Был бы котом или ещё кем подобным, как они бы непременно стали стеклянными, "отражая", потому что блуждали в них дур и задор, что-то почти первобытное и не нуждавшееся в рациональности. Тем не менее, вредничать не стал и позволил себя немного оттянуть, находя в этом что-то приятное; чужие пальцы, все то, что при этом было на лице напротив, как всё отзывалось в обоих.

"Я не запрещал," - отметил про себя. Ни касаться, ни целовать, ни спрашивать.

"Мало," - а чего было бы нет, что останавливало внедрить то, чего хотелось, разделить и подхватить с Ровером?

"Нравятся ограничения," - не в первый раз возвращалось к такому выводу, о. Стоило подчеркнуть это жирно, дважды, трижды. Обвести, выделить. Что-то личное или профессиональная деформация - не так важно. Но такую сторону Цзияна Ровер запомнит, и если тот позволит и когда-то захочет, обернётся к ней. Раз, два, сколько того пожелает.

"Значит, если бы я проделал утром тоже самое, что проделал он, ему бы не понравилось. Оказалось бы мало, не полноценно и не равноценно" - покачал бы головой, если бы не обстоятельства. Всё это подмечалось.. между делом, расплываясь и работая лишь на то, чтобы спустить команду "вниз", чтобы обострить собственные реакции. - "А со мной проделал. Это несправедливо, эгоистично или нормально?" - вопрос для себя самого и первая галочка о том, чего точно делать не стоило. Даже если вывод неверный, далекий от истины как Солярис от победы над Ламентом. Узнает об этом когда-то потом, если к тому придёт. Оставались десятки иные действий, по-прежнему не перечёркнутые как "не делать".

- Ты... облегчил мне задачу прямиком после пробуждения, - вообще-то Ровер здесь один, получивший утреннюю разрядку, и потому ему теперь надо куда больше, чтобы получить её вновь. Что с одной стороны плохо, а с другой - и она доминировала - обеспечивала время, возможность для шалости, гадости, новых ощущений и истязания Цзияня. Судя по его телу - не чем-то плохим. О, плохим Ровер и не собирался. Он вообще-то делал, чтобы генералу было хорошо. Насколько только скиталец способен хорошо сделать, - дал преимущество терпения. И навесил на себя... - не нашёлся со словами, потому что, хм, Цзиянь сам ощущал, да? Полу-улыбка, ни то хитрая, ни то поучительная, игривая, сказала куда лучше слов.

Он перестал трогать, упершись в грудь и плечи, чтобы немного приподняться, дав тем самым генералу больше места. Чтобы мог трогать, целовать, компенсировать то, чего не хватало, что оставляло голодным и давало недостаточно. Прикрыл глаза, чтобы видеть не ими, но кожей, чужие губы и руки, слышать и чувствовать дыхание, как то менялось, как менялся голос. Как это будоражило собственное тело, отталкивая разум подальше от берега, потому что приятная, горячая дымка. Сам томно выдохнул, когда дошла очередь до соска, и когда ниже, когда между ними - снова, сердце стучало часто, готовое и заведенное.

Этот голос... мурашки. Что надо сделать, чтобы Цзиянь разговаривал и звучал вот так чаще? Даже не надо смотреть, чтобы "видеть" его, чтобы ощущать.

Приоткрыл глаз, когда почувствовал манипуляцию с рукой, ощущая ни то подвох, ни то любопытство. И... не зря. Потому что он действий Цзиян я тут же открыл и второй глаз, и раскраснелся, и внизу потяжелел ощутимее, и взгляда отвести не мог. Не только из-за самого действия и его подтекста, но и в первую очередь из-за того, какой композицией был Цзиянь. Насколько подвижные и живые его глаза, сколько в них желания, как всё тело генерал словно транслировало то, что исходило из этих глаз. Привлекательно. Эротично. Бесстыдно. Прямо. Для него. Во рту пересохло, если честно, хотя он вообще-то "полон слюней".

Озвученные слова - фантазия, желание, предложение, просьба? - с одной стороны взбудоражили и расплавили, потому что Ровер представил реакцию и она почти фантомно отозвалась в теле, ещё и после такой-то наглядной демонстрации - по пробуждению и прямо сейчас, когда заместо пальцев вполне мог быть (и генерал снова приглашал!) быть Ровер, кхм. Наличие такой "фантазии" само по себе - голодный, изобретательный, почти невинный душой, но с телом, которое желало не быть невинным, вытащив откуда-то заготовки на все случаи - очень располагало и возбуждало. С другой, он... за ощущениями и пониманием, о чём речь - немного растерялся, потому что попытался представить, додумать, как осуществить это чужое желание, фантазию, просьбу. Чтобы одновременно, чтобы губами, чтобы у них получилось, и чтобы в случае провала Цзиянь не закрылся, не передумал озвучивать свои фантазии и желания, доверять их Роверу и пробовать... это стало бы катастрофой и не той ответственностью - возвращение генерала к голоданию - которую Ровер хотел бы взять на себе, даже пускай лучше это сделает гуляющий сам по себе скиталец, чем человек, с которым у Цзияня впереди могли бы быть долгие совместные годы, а оно бы испортило. Наверное, для роли "портить" кто-то вроде Ровера тоже подходил бы, да? Весь могло и получиться, Цзиянь же понимал, о чём фантазировал, и Роверу так любопытно, он бы с удовольствием...

Ненадолго, но отвлёкся и задумался достаточно глубоко, сгорая в мыслях и попытках представить и успокоить тело хоть немного, он пропустил момент, когда Цзиянь затянул в поцелуй. Однако когда "очухался", поспешил нагнать недо-упущенное, ответив на поцелуй и желая растянуть его как можно подольше, даже если придется прерываться, чтобы набрать воздуха. Потому что горело тело, тяжело в паху, а от таких поцелуев мысли проваливались, и вмести частями они заняты друг друга, не на что и не во что отвлечься - вон, смотрите, даже языки заняты, ишь как. Не то чтобы это открытие, в смысле, что подобное могло нравиться и так далее, но не то, с чем скиталец планировал столкнуться в этом вообще-то судьбоносном для как минимум региона приключении... А не то, о чём бы жалел. Потому что снова прижался, потому что руки снова забросили, пазом непроизвольно потерся, чтобы ощущать близость, твердость, давление; схожесть их реакций, желания.

- А ты, Цзиянь? Боишься? - лукаво сверкая глазами, возвращая вопрос в качестве ответа. Цзияню иногда стоило думать о себе. И не всегда обращаться на словами.

Непроизвольно поерзал, потому что тело есть тело, потому что невозможно не двигаться, невозможно ничего не делать. Воспользовавшись тем, что появилась возможность, он снова утянул генерала в поцелуй, не стремясь делать его короткий и просто... наслаждаясь, если честно, потому что хотелось. Просто хотелось, никаких других причин. А затем скользнул губами к уху, слабо оттянув ту зубами, а после лизнув за то же место:

- Расскажи мне про эту фантазию, - на ухо, легко поцеловав туда же, и снова лизнув, прежде чем опуститься губами ниже, пока одна рука не отказывала себе в том, чтобы блуждать по телу, не запоминая очертания, а наслаждаясь ими желая реакции. своей и чужой, - как ты видишь её, - как они воплотят её, что нужно делать, насколько, кхм... ух... детально Цзиянь сумел представить это с участием его, Ровера? В качестве первой озвученной фантазии. Хоть и не первой - даже пускай более мелкой, но не менее, а может даже более значимой для того, где они оказались сейчас - воплощенной.

Ровер послушает, Ровер поддержит, Ровер даст ему всё, что сможет. Разве что Цзияню придётся постараться, чтобы донести своё желание. Потому что просто остановиться и дать тому время скиталец не намеревался, не измываясь намеренно, но и не прекращая целовать и трогать. Сам же сказал - мало. Как и сам решил, что есть запреты и ограничения. Настоящий генерал. Заводящий. И расцветающий.

"Одну из фантазий".
Сам себе врунишка. Голодный дракон. Ровер не ошибся и чертовски этому рад.

Возможно, Цзияня даже хватит на детали.

Отредактировано Rover (2024-11-03 03:41:11)

Цзиянь даже не представлял, каким хрупким сейчас выглядел. Будто боролся, но не с врагом, а ветряными мельницами, пытаясь разобраться в себе, с собой, с чем-то в Ровере, чего на самом деле не было, вырисовывал и следовал линиям, о которых скиталец мог разве что догадываться. Оставалось гадать, наблюдать, пробовать - не искать все ответы, чтобы оставались непрочитанные страницы и что-то, принадлежавшее исключительно Цзияню и никому более. Так правильно, так - безопаснее для генерала, так скиталец не ступал на запретную территорию, но сможет обращаться с тем, чем можно, трактовать и искать точки, в которых им стоило соприкасаться; в каких Цзиянь хотел бы. Чтобы послу удивился тому, что сопротивления там, где его придумывал, вовсе не обнаружилось - у Ровера ни страхов, ни предрассудков, ни причин.

Роверу - проще. Потому что важен лишь момент, сам факт происходившего. Согласие и то, что приятно. До тех пор, пока так - всё в порядке. Страшно - во внешнем мире, страшны - совершенно иные вещи, провалившееся будущее, не сбывавшиеся надежды и незаслуженная боль. С Цзиянем, здесь, вне поле боя, не страшно; никто из них не намеревался причинить боль, как и плюнуть в приоткрытую. И потому нечего бояться. Оттого Роверу просто не возражать и позволить получить результаты того, что он он сам делал, и что еще до того запустил - не спрашивая - Цзиянь. Пускай выражает себя, пускай отпускает, как не позволял себе прежде, с другими, при иных обстоятельствах. Пускай не боится и не связывает себя тем, что будет пугать и связывать каждый день, как желало это долгие годы. Не здесь, не с Ровером, ни то виновником, ни то спасением от всех проблем мира.

- Ты даже не допускаешь мысли, что можешь не напугать, а понравиться, если не будешь одергивать себя, Цзиянь? - он попросил смотреть, и скиталец дал ему это, глядя прямиком в глаза; в любом случае делал бы это, даже если тело прижималось сильнее, набирая тяжести и нетерпения. Несмотря на просьбу, в любом случае смотрел бы. Пока чужие действия это позволяли и к этому подталкивали. В глазах игривость и любопытство, но ещё что-то теплое, доброе, почти осуждающее, но не в негативном ключе - а том, которое бы просило немного доверия. И голос звучал точно также, хотя и вышло глухо, сбито, медленно; не в чем судить, с учетом... всей ситуации и взаимных манипуляций, не так ли? Когда от голоса Цзияня мурашки и тянуло в паху, когда его вес делал тоже самое, как и возможность просто ощущать его на себе и видеть вот так. С желанием в глазах и голосе, ещё более сбитом, чем у самого Ровера.

Дико хотелось прикрыть глаза и просто отдаться чужим прикосновениям, если давать их, не получать - это желание Цзияня. Ровер готов принимать, готов не мешать, готов на многое и всякое. Пока приятно, пока частоты ложились друг на друга, созвучно и гармонично. Пока тело отзывалось, ещё более опустошая голову. Не просил опуститься ниже, ни о чём вообще не просил, потому что в итоге всё равно получит желаемое. Цзияню не нужно было сделать много, чтобы Ровер кончил, потому к этому придёт в любом случае. Однако растянуть желание и это тяжелое, но приятное возбуждение, наполняемое насыщенными, словно желавшими что-то донести (напомнить о неправильно содеянном?) касаниями. Руками, губами, дыханием, кожей. Что вынудило самого Ровера - в поиске ли частичного сброса напряжения или демонстрации Цзияню того, как ощущалась его почти мстительная работа - перейти на стоны. Не громкие, но насыщенные.

Хотелось касаться с одной стороны, но с другой - отсутствие такой возможности вынуждало Цзияня давать за двоих. Позволяло ощущать чужие руки на своих, их вес и едва уловимую отдачу, напряжение даже в них, что компенсировало и не вызывала желания выступать против. Мужчина отдавал всё внимание, мысли и реакции ему - это именно то, чего скиталец мог желать. Потому ему нравилось. Ему не голодно - ему желанно. И не менее приятно, чем было вчера.

От комбинации слов, от звучания, от действий - по телу прошлось волной, а ещё перед глазами всплыла картина того, что Цзиянь недавно проделывал с пальцами; как блестели его глаза. И как неизменно блестели сейчас над ним. Потому Ровер выпустил язык, чтобы облизать кончики, почти сопротивляясь - не позволяя получить и увидеть желаемое сразу, будто пробуя и помечая пальцы (как делали это коты, нюхая что-то перед тем, как лизнуть), прежде чем позволить себе обхватить их губами, начав посасывать и играть языком. Дальнейшие действия генерала, впрочем, не позволили этим увлечься, вынудив простонать прямо в пальцы, немного зажмурившись. Картинка в голову не лезла: со сторона едва ли что-то красивое, зато скиталец помнил, как выглядел чужой член перед лицом после, и сейчас, выходило, увидит его снова... Ровер совсем не против и даже наоборот, вероятно только будет градус другой, необычное положение. Конечности будут заняты устойчивостью и балансом, потому придётся неплохо поработать губами и языком. Что звучало как вызов. Мысли о котором отдавались в паху, вызывая желание его принять. Правда, мужчина и без того ощущал, насколько возбужден Цзиянь, улавливал, о чем говорило его тело и насколько, похоже, долго терпел, потому не уверен, что, ну, остатков чужого терпения хватит на то, чтобы получить желаемое именно так, как себе нафантазировать. Но зато точно кончит. И решит для себя, захочет ли повторить как-нибудь в другой раз, с учетом этого опыта.

- ...  Не хочу, чтобы ты сдерживался. Сейчас. Потом. Вообще. Со мной, - не позволив отдалиться, перехватил за шею освободившимися руками, утянул в ещё один поцелуй. Ощущая близость, ощущая колено, ощущая степени возбуждения, всё - ощущая. То же, что проделывал с пальцами, теперь проделывал с чужим языком, кажется начиная немного понимать и чего-то умудряться делать. - Достаточно только попросить, Цзиянь. Не терпеть. Если не нравится. Брать, если хочешь. Отказываться, если нет. Хочу, чтобы тебе было свободно. Приятно. Тебе... нечего бояться, - с придыханием и сбиваясь, пришлось всё-таки оторваться от губ. Голова кружилась, если честно, и мир кругом и внутри всё более пульсировал, нежели существовал или кружился. Использовав поцелуй как возможность упереться о мужчину и перевернуть его обратно, "как было", более не сдерживаемый Ровер вновь оказался сверху, намереваясь принять то положение, которое нарисовала фантазия партнера. Дико краснея, если честно, немного смущаясь, и возбуждаясь от этого стеснения одновременно, бившемся контрастом с чужим неприкрытым желанием. Похоже, немного опережавшим голодную фантазию или что-то ещё, потому что...

- ... Дракона надолго не хватит. Похоже, у кого-то слишком сильная выдержка, - глухо он почти промурчал, стараясь устроиться, как и говорил Цзиянь. Голова кружилась сильнее. От осознания, необычности, возбуждения, того, что видел, и знания того, что предстояло дальше... Устроившись должным образом, не стал играть или оттягивать, сразу же обхватив предельно возбужденный член. Сразу не разобраться, как взять его глубже, как сделать так, чтобы не подавиться и чтобы Цзияню было не больно, но у него по-прежнему оставался язык, тут же принявшийся за дело. Звуки, конечно, выходили те ещё, Роверу казалось, что безумно громко, даже если на деле не так. А с учетом того, что происходило с его собственным членом и того, что смотрел Цзиянь... не выдержал и выдал стон, совсем красный и заведенный.

Как и предполагалось: Цзиянь кончил почти сразу, потому что выдерживать и далее было бы затруднительно, а может даже опасно. Ровер был готов к этому, только подобного и ожидал. Положение, конечно, непривычное, но член оставался членом, излившись точно также, как делал это прежде. Большую часть проглотил, прежде чем ненадолго выпустить член изо рта - чтобы набрать воздуха отдышаться, а заодно и ненадолго упереться лбом о чужое бедро, простонав, когда Цзиянь сначала оставил след, а там и взял уже его член в рот, пускай даже не полностью, ещё и трогая ягодицы, что Ровер до этого отдыха  в принципе сомневался, что могло нравиться, и тем более будоражить, возбуждая. Набрать воздуха, выдохнуть. У скитальца немного "больше времени", спасибо опыту пробуждения, но он тоже возбуждён, не овладел самоконтролем в полной мере и не стремился, если честно, как-то излишне сдерживаться. Если нравится, то нравится, тогда же и Цзиянь это почувствует, нет?

Почти беззвучно чертохнулся, оставив след на чужом бедре, ещё и пальцами ухватился, немного сменив положение рук. Закусил губу, зажмурившись. Дыхание как сбилось, так и не успокоится, пока не кончит. Однако чужой член, пускай даже облегчившийся, всё равно привлекал внимание. Потому что с него имелось, что слизывать, да и любопытно даже, что как и будет ощущать Цзиянь, ну, вот только кончив, занятый членом Ровера, и находящийся с расслабленности, с которой они оба уже неплохо знакомы. 

- Это жестоко... и необдуманно, Цзиянь, - выдал глухо, но томно. Не станет спорить, потому что возбуждён и от этого стоило избавиться понятными образом, да и картинка в голове такая, что невозможно ей не подыграть. Однако где-то на подкорке переживание: на чужое положение, комфорт, горло; скиталец ведь не видел, что происходило, у обоих достаточно странное положение, а он не настолько опытен, чтобы мастерски управляться со своим членов в чужом рту-горле в такой вот позе. Стоило быть осторожным, чтобы никому не навредить. Помесь бившегося возбуждения и заботы, желания и осторожности. Кто-то из них двоих в моменте должен помнить о подобном, да? - Только... не жадничай. Не глотай. Я... не готов тебя потерять... вот так... пока ещё, - что бы не выдавала генералу фантазия, он столь же неопытен, как сам скиталец. Ни "великий отпечаток в истории прошлого" первого, ни высокое военное звание второго на это никак не влияли.

Он немного прогнулся и немного сменил положение колен, чтобы было лучше толкаться, и чтобы - по прикидкам - оба занимали более подходившее по отношению друг к другу положение, и начал толкаться, попутно с тем занимая себя членом Цзияня, целуя, играя языком и губами, чтобы не бездействовать, чтобы давать что-то в ответ. Что-то, кроме ощущавшегося во всем теле напряжения и стонов. Когда приблизился к разрядке, впрочем, вновь уперся лбом, сильнее сжимая кожу бедра, даже немного вжался пальцами.

- Цзиянь, я... скоро... сейчас... - тот и сам мог почувствовать (хорошо, что оба мужчины и понимали реакции друг друга, да?), чтобы среагировать своевременно. А Ровер совладает с собой, чтобы удержаться в своем положении на какое-то время, несмотря на наступившую разрядку с последовавшим за ней расслаблением. И уложиться щекой у чужих колен, переводя дыхание, а тело - на Цзияня. Не на лицо, разумеется. Совсем немного полежать так, прежде чем найти в силы - и фокусировку - на то, чтобы скатиться с мужчины и дать ему свободу от своего веса и неудобного положения. Мысли о котором по-прежнему заставляли краснеть.

Немного лени и расслабленности, почти буквально заставлявшие время ощущаться более тягучим и медленным, чем то являлось на самом деле. Ничего не говорить, нечего говорить, и просто отходить от второго за это утро захода, что на самом деле неплохо изматывало, хоть и дарило целый ворох приятных ощущений. Потянулся чуть, глядя на тело рядом и ощущая исходившее от него тепло. Рукой касался куда и где дотягивался, неторопливо и ничего тем не подразумевая. Просто... возможно, в следующий раз у них не будет столько времени. Возможно, будут отвлекать. Возможно, придётся торопиться. Не то чтобы ситуация за пределами этой комнаты настолько ужасна, особенно после разрушенного кризиса, что требовала круглосуточного бытия на пределе, однако срочные ситуации и неприятность имели свойство время от времени случаться независимо от общего состояния мира. Потому, коли имелась возможность, немного ленился и немного трогал. Чтобы запомнить. И чтобы генералу тоже было, что вспоминать и чем себя согревать. Что такое вот воспоминания, их и ничьи больше, не о глобальном, не об ответственности, а о простом, плотском, приятном, у них обоих теперь тоже имелись.

Не вздрогнул, но среагировал волной тепла, когда Цзиянь вновь коснулся. Это сейчас ощущалось немного иначе, но приятно. Вытягивало их неги расслабления, но не с концами, скорее дополняя. А ещё заставило повернуть лицо и уставиться на мужчину, невыразительно улыбнувшись. Встретившись взглядами. Неизменно - без слов.

- В душ. Просто в душ, - не бег игривой лукавости и возвращения к их традиции. Простых действий. Очень последовательных. И совсем не провальных на первой же попытке.

Самому неизменно лень, не торопил себя подниматься, заместо того наблюдая за Цзиянем. Был бы хвост, так неторопливо бы покачивал им, задевая чужое плечо или руку. Но хвоста не было, были только глаза, способные видеть достаточно красивого, чтобы наслаждаться.

Мужчина условно поднимался, подтягивался и разминался, а Ровер смотрел. Не в тайне, а вполне открыто. Расслабленно, немного расфокусированно. Дыхание и сердце по-прежнему сбиты и нужно время, чтобы прийти в норму, как и миру кругом - вновь начать существовать, дабы перекрыть недолгое, не приятное послевкусие. Потому даже не стал возражать, когда Цзиянь вновь взял на руки и понёс куда договорились. Ему, похоже, это нравилось? Носить на руках. Странно, конечно, мужчине носить мужчину, когда никто из них не ранен и дееспособен, но Ровер не против. Ложью будет сказать, что ему не нравилось. В конце-то концов, вдвоем они вольны делать друг ч другом что угодно, это никого не касалось и не являлось преступлением, напротив - подзарядкой и вкладом в мотивацию. Помнить, ради чего жили и боролись.

Молчаливо наблюдал за приготовлениями воды, неизменно молча. Достаточно успокаивающее зрелище, прямо как когда вчера Цзиянь возился с кроватью. Как там: нет лучше зрелище, чем наблюдения за чей-то работой? Двойная правда, когда а месте "кого-то" роскошный генерал рейнджеров, с которым установились достаточно близкие вне-рабочие отношения, скромные, но горды следы чего оставлены на обоих. Ровер едва усмехнулся этой мысли, прежде чем оказаться утянутым в поцелуй и под приятную тёплую воду.

- Предпринято недостаточно усилий, чтобы я позабыл о таком важном мероприятии, - улыбаясь в губы, что прозвучало не без некоторого вызова, на деле не неся в себе ничего кроме флирта, никакого злого или тем более обидного умысла. Со злым умыслом не хотелось целоваться до посинения, стоя под теплой струей. А стоять под ней и целоваться, неторопливо и торопливо, много и вот с ним - хотелось, что делал активно. Щупал, трогал, скользил, обнимал за шею, перебирая волосы у затылка. Без торопливости, наслаждаясь и откровенно растягивая время. Приятным. Просто потому, что сейчас могли себе это позволить, и генерал не похоже, что был сильно против. Судя по тому, с каким удовольствием отвечал тем же - совсем не против.

- Цзиянь, знаешь... - пока трогал одной рукой, а второй обвивался вокруг шеи, перебирая волосы, оторвался от губ, но промурлыкал в них, приоткрыв глаза и заглянув в них. Смесь расслабленности и лукавства, - если ты захочешь, то... можешь использовать мои ягодицы. У нас получилось с бедрами, а это не похоже, что будет сложнее, если найти правильное положение. Это, - чуть замялся, что сразу попытался исправить, - думаю, это позволит... почувствовать больше. Ближе. Чем, ну, бедра, - и снова поцеловал, ни то задабривая, ни то просто продолжив ранее начатое. Такой душ стоило бы принимать почаще. Хотя бы мысленно, если у повседневности и больших задач планы разительно отличались.