- Дракон!!
Один крик — как эхо тысячи криков. Множество голосов отдаётся в памяти — восторженный многоголосый рёв, вспарывающий сладкую ночную духоту, смех родителей, потоки огня над вольным городом Пентосом; ликующие, зачарованные вопли взрослых и детей на Драконьем камне; скрытое напряжение под священным трепетом, пронизывающим восклицания столичных жителей.
- Дракон! Дракон!
Одинокий крик разрезал сгущающийся сумрак, кто-то панически убегал там, внизу, прятался под защиту гигантских закопчённых стен. Издалека, с той стороны жжённого замка Харрена Чёрного раскатился родной до последней ноты трубный рёв. Плясунья дрогнула крыльями, запрокинула узкую клиновидную голову и разразилась длинной щёлкающей трелью, оживлённой и детски-подольщающейся. Сумрак делал её чешую бледной, и всё равно она мерцала и переливалась, как перламутр под водой.
- Соскучился! - крикнула Бейла, смеясь. Ветер и дождь крали её слова, и Рейна почти что  угадывала их по движению рёбер сестры под её руками, по тому, как запрокидывается голова на её плечо. «И зол», - подумала Рейна.
Голос Кровавого змея был им так же хорошо знаком, как голос отца.
Когда земля наконец ударила их, выбивая дух, девочки ног под собой не чуяли. Путаясь в тяжёлых мокрых плащах, в затёкших ногах и руках, они соскользнули на размякшую от осенних дождей землю; сапоги погрузились в жидкую грязь до щиколоток. Рейна сморщила нос, Бейла ругнулась.
- Ты уверена? - ещё раз спросила Бейла. Она притаптывала ногами, пытаясь размяться, и грязь летела на подолы их тяжёлых дорожных платьев. Плясунья недовольно топталась, почти как сестра, и явно порывалась удрать на ту сторону замка, к Караксесу. - Ты точно уверена?
- Точно, - ответила Рейна, снова ожесточаясь. - Ноги моей там больше не будет. Видеть не могу этих предателей.
Она дёрнула головой и добавила, безуспешно стараясь спрятать за бравадой горечь:
- Никто и не заметит.
Они влетели в дождь сразу, как миновали Королевские земли. С воздуха сложно ориентироваться на местности, нужно знать карты, как свои пять пальцев, и всё равно без личного опыта это почти невозможно; Бейла только начала летать и мест этих не знала. Они вспоминали карты в разных манускриптах, спорили, что это проносится там внизу, пока хватало сил.
Теперь они чувствовали себя так, будто их пытались утопить. Вода текла по лицу, зубы стучали.
- Пойдёшь со мной? - неуверенно спросила Рейна. Ей было страшновато идти совсем одной.
- Мне надо успеть вернуться до рассвета, - мотнула головой Бейла. Она была вся как на иголках, предчувствуя тяжёлый разговор с королевой, с Джейком и с целой вереницей ответственных лиц. Оставить на несколько часов патрулирование, чтобы отвезти сестру в глубь собирающего войска материка — это не то, за что её похвалят.
- Ну да... - сухо согласилась Рейна, глотая слова про драконов, которые нужные всем.
Бейла быстро обняла её. Сёстры обнялись, стоя под дождём. Недовольный зов Караксеса снова разнёсся над замком, покатился по Божьему оку. Плясунья пронзительно закричала, оповещая всех о своём возмущении.
Когда Рейна подошла к воротам, она ещё не взлетала; Бейла хотела дождаться, увидеть, как примут её сестру. Ворота открылись, и седой старик вышел навстречу.
- Миледи, - сказал он почтительно и склонил голову.
- Принцесса, - поправила Рейна. - Принцесса Рейна Таргариен. Я прибыла к моему отцу, - принцу Деймону, привычно сложилось во рту, но: - Королю.
Принцессы не путешествуют без свиты, но драконьи всадники — иное дело. Защитой им служит дракон; Рейну защищала сестра, всё ещё глядящая ей вслед, и отец. Конечно, отец.
- Ваш отец непременно обрадуется вам, принцесса, - суетливо говорил Саймон Стронг; что-то в его голосе царапнуло Рейну. Замок был таким, как про него говорили — невероятно огромный и определённо проклятый; осыпающаяся тут и там кладка, прорехи в крыше и уличный холод поразили её. Это же развалины, думает она; развалины, пропахшие гарью и плесенью, полные эха и, да, карканья. Они здесь в самом деле живут?
(Надеюсь, обрадуется, думает она. В любом случае, обратно я не поеду. Ни за что.)

Отредактировано Rhaena Targaryen (2024-09-17 16:00:27)

Внутренне Рейна готовится к столкновению; она-то знает, что вот сейчас отцу не хватало только её, беспомощной и бескрылой; сейчас не время для девичьих капризов, но как? Как оставаться на Драконьем камне, как найти силы смотреть на всех этих отвратительно жалких людей, которые в один день начали вести себя как враги её отца? Рейна не думает «после всего, что он для них сделал» - ей пятнадцать, и его непогрешимость в её глазах абсолютна, превалирует над всем; она приняла бы попытку привести аргументы в пользу отца с гневом, как оскорбительное сомнение. Вера не нуждается в аргументах, она вся огонь.

Рейне пятнадцать. Она вступает под оплавленные своды Харренхолла, гигантские, точно их строили для великанов, пустынные, жуткие; даже в тяжёлом дорожном платье она выглядит несерьёзно, маленькая серебряная ящерка на совершенно неподходящей для этого холодной, осклизлой стене, в этом оплоте призраков и давних проклятий, проклятий на голову Таргариенов. Одинокий звук шагов гулко раскатывается по безлюдным, тонущим во мраке развалинам, и где-то там, впереди отец, которому предстоит сказать «я сбежала с Драконьего камня и ни за что туда не вернусь». Она упрямо сжимает рот и говорит себе слова, которым он учил их с сестрой всю жизнь, с первых ссадин — я от крови дракона, дракон не боится. Не плачет. Не прячется.

Где-то вдалеке сталь звонко бьёт о камень. Рейна едва не подпрыгнула и подозрительно оглянулась на сира Саймона Стронга.
- Это сталь, - сказала она требовательно.
- Это ваш отец, принцесса, - терпеливо и смиренно ответил старик. - Никто другой не обнажит здесь меч, пока его милость не прикажет иного.

Смущённая, она пыталась вообразить, в каких обстоятельствах её отец может бить Сестрой о стены этих развалин, когда снаружи вновь приглушённо затрубил Караксес. Как он раздражён, снова удивилась Рейна, ощущая пустоту там, где отец прямо сейчас должен был подняться и пойти узнать, что не так с его зверем; но голос отцова дракона поддерживает её, напоминая, что в этом мире остаётся нечто незыблемое.

- Вот и ваш отец. Принцесса прибыла, - говорит сир Саймон, глядя вверх.

Она слышит его шаги; их нельзя назвать неверными, но что-то не так, и непонимание и тревога вновь поднимаются в ней ледяной волной. Всё это слишком ново, слишком непонятно, и она никак не может разобраться в природе своих страхов. 

- Отец! - начинает Рейна, ещё не видя его, ускоряя шаги навстречу (наконец-то!). Её голос, в противовес всем обстоятельством, заметно меняется — это происходит помимо воли, само собой, он становится выше, наполняется обертонами ожидания, надежды на тёплый приём, опасения в обратном, счастья увидеть, быть рядом. Больше всего ей хочется броситься ему на шею. - Отец, это я! Я...

И тогда он называет её именем мачехи.
Рейна слишком теряется, даже чтобы испугаться. Глаза у него отсутствующие, не узнающие, она видит, что ему нехорошо —потяжелевшее лицо без тени обычной аллертности, готовности к усмешке или гневу, потемневшее, незнакомое.

- Отец... это я, Рейна, - говорит она оробевшим голосом, снизу вверх заглядывая ему в глаза со всей неохватной тревогой ребёнка, у которого на глазах колеблются основы мира. - Меня привезла Бейла, не беспо...

Рейна отлетает на несколько шагов, ошарашенная, оглушённая — такого не было никогда в её жизни — больно бьётся о стену левым плечом. Успевает сообразить: хорошо, что левым. Правое уже задеревенело от каменной тяжести её сумки; и сумка в безопасности.

- Папа? - тонким голосом спрашивает Рейна, глядя ему в затылок, прежде чем отлепиться от стены и побежать за ним. Это слово всплывает откуда-то из раннего детства, из тёплого уюта тех времён, когда мама была жива, когда они с Бейлой были ещё равны в глазах родителей, из тёплого приволья Пентоса. - Папа, я Рейна! Посмотри на меня, - она забегает перед ним, заглядывает в глаза. Она уверена, что отец трезв, и не понимает, что происходит, бережно и сильно берёт отца за плечи. Ей даже не приходит в голову бояться Тёмной Сестры в его руках — для Рейны это такая же часть отца, как Караксес. - Папочка, ты меня слышишь? Папа!

Её тонкий вскрик рассыпается по пустым залам Харренхолла, тревожит ворон.

Отредактировано Rhaena Targaryen (2024-09-17 15:59:39)

Нечеловечески огромный замок, чья судьба с первых же дней переплеталась с судьбами дома Таргариен, вздыхал вокруг неё. Хоар Чёрный со своими сыновьями как будто всё ещё ужинали в великой башне, пренебрегая предупреждением короля-дракона («камень не горит!»), а тень крыльев Чёрного Ужаса взвивалась над ними, готовясь обрушить на Вестерос пламя и кровь. Отзвуки Великого совета, что Старый король созвал здесь двадцать лет назад, как будто ещё раскатывались по углам, и трудно было представить, что эти разваливающиеся стены и груды мокрой закопчённой щебёнки видели множество разодетых лордов и леди со всех сторон Вестероса с толпами их сыновей, знаменосцев и слуг, и ещё живой, ещё довольно молодой их дядя и бабушка стояли по обе стороны трона, ожидая приговора. Был ли среди них их юный отец? Рейна не знала, но теперь, когда она, одинокая и беспомощная, стояла в замке, полном призраков и проклятий, эта мысль мелькнула в её голове. Стоило вырваться из привычных рамок, остаться одной, как всё, что она знала, начинало поворачиваться доселе неизведанными гранями. Последний раз огонь бушевал здесь почти десять лет назад, пожирая любовника её мачехи. Это место как будто всё время шло шаг в шаг за ними, кралось, скрывая во чреве холод и тьму.

Безлюдные заплесневелые развалины вселяют в Рейну чувство нереальности происходящего. По гигантским залам гуляют древние земляные шёпоты и стылый смрад земных недр, непрестанно перерождающих всё в прах и слизь. Замок как будто дышал на неё холодом, пронизывающим до костей, а тяжёлая земляная вонь заставляла думать о безглазых, бесцветных тварях, тайно прорывающих извилистые пути во мраке, набивающих утробы почвой и гнилью. Под проваливающейся крышей таились ночные птицы с холодными, как смерть, глазами. Тысячелетние чардрева в балках, человеческая кровь в кладке стен — всё стало паром в пламени Балериона, когда камень стекал лавой во внутренний двор и подвалы, а башни замка угольями рдели в ночи, но весь этот мир, завоёванный огнём и кровью, чужой, полузнакомый ей, всё ещё ненавидел. Огонь стал золой, умер под ледяными дождями, а эти мёртвые костяные деревья, истекающие холодной, как у мертвецов, кровью, с их ликами, искажёнными агонией, всё ещё проклинали их. Всё ещё призывали на их головы вечную ночь, в которой остаётся лишь выть, срывая ногти о лёд.

Неузнающие глаза отца вселяют в неё ужас.
- Какая ещё смерть?! - слова вырываются сумбурным криком, Рейна пытается разбить вязкий морок, сгущающийся вокруг них, вторит интонацией Кровавому змею, ищет глазами своего провожатого, который, кажется, отнюдь не спешит непременно сопровождать их, мнётся в дверях, почти теряясь в их гигантском очертании. - Что вы с ним сделали?! - тонко кричит Рейна Саймону Стронгу, выглядывая из-за локтя отца, но продолжает крепко держать его руки. - Что вы сделали?!
В первую секунду она думает — папе надо лечь, ему надо лечь в постель и согреться, он уснёт, а она позовёт мейстера, и он — взрослый — разберётся с недомоганием её отца.
Неохватный ужас перед тем, что отец — отец! основа основ, самое незыблемое в жизни —  не в себе, ищет приемлемую для выражения форму, которая сделала бы происходящее менее невыносимым и непоправимым.
Конечно. Самое место для отдыха, правда? - понимает Рейна и чуть не стонет от бессилия, облизывает пересохшие губы. Её лицо искажается мучительной, бессильной нежностью, она осторожно гладит отца по руке, тяжело сжимающей меч.
Когда Рейна и Бейла были совсем маленькими, и рассказы отца были слишком велики для них, они верили, что Тёмная сестра и есть близнец их отца, как они — сёстры друг для друга; в их сумбурном, полном истории и стихов мире это и была та самая королева Висенья, здесь, всегда рядом с их отцом. Рейна и сейчас считала, что её собственная сестра похожа Тёмную сестру, звонкую и неостановимую. Она вспоминает об этом, внезапно понимая, что ей уже не холодно, ей жарко. Ей так жарко, что дыхание утяжеляется, а волосы, начинающие было просыхать, становятся вновь влажными от пота. 
Она переводит взгляд на меч, на который опирается отец, и просит, не понижая голос:
- Помоги ему. Пожалуйста, помоги ему!

- Ничего, принцесса, - смиренно и испуганно говорит Саймон Стронг, продолжая держаться на расстоянии. - Харренхолл верен королеве Рейнире и вашему отцу... он в полной неприкосновенности в этих стенах, поверьте мне.

- Позовите мейстера! Здесь есть мейстер? - почти кричит Рейна, задыхаясь. Чёрный, мёртвый зал высился вокруг неё, и она чувствовала скрестившиеся на ней опаловые, аметистовые взгляды королей и принцев — вереницы выстроившихся в обе стороны зала драконьих всадников, чья огненная кровь текла в её жилах. Серебряные и золотые волосы звёздчато мерцали в мёртвом, зловонном воздухе Харренхолла. Рейна чувствует, как вскипает её кровь, как колотится в груди сердце, точно пытаясь выбраться наружу.
- Папа! - закричала она снова, и воздух от её крика заколыхался, как над костром.

Отредактировано Rhaena Targaryen (2025-05-14 17:50:12)

Он стоял, и тени скользили по его лицу, клубились в глазах, как наплывы тумана, как вода, текущая под ногами, журчащая по чёрным стенам. Они в самом деле здесь живут, они сами не привидения? Рейне кажется, кто-то прошёл за её спиной, не Саймон Стронг.
Быть может, сир Харвин Стронг, никогда не виденный ею.
Быть может, Люк.
(После его смерти казалось, что ничего хуже уже быть не может, и вот.)

Отец не придёт в себя, понимает она ясно и холодно, и никто не поможет. Совсем никто. Если здесь и есть живые люди, кроме этого старика, они так и будут прятаться по углам.
Это Деймон Таргариен с мечом в руке, кто подойдёт к нему?
- Караксес! - подтверждает она, стараясь не заплакать от ужаса при звуках его голоса — его хрипения; её отец так не разговаривает. Буря сотрясает развалины, и Караксес трубит вдалеке голосом знакомым и незнакомым — столько ярости в его рёве. Вот почему он так надрывается, понимает Рейна: он чувствует, что отцу плохо (она не может даже мысленно сказать: что отец сошёл с ума).
Чувствует то, что теперь знаю я.
(Ужас смерти матери как будто возвращается к ней, отражается в сегодняшнем дне: он умрёт. Он умрёт, и как буду жить я?)
Когда сердце всадника слабеет, говорит в её памяти отец, и мама улыбается так, будто слышит эти слова в тысячный раз (Рейнира улыбается так же, всё же они так похожи, как бы ни хотелось это отрицать), дракон призывает его к пламени, когда разум всадника гаснет, дракон зовёт его в небо...
- Да, папа, это я! - он впервые называет её по имени, и Рейна не говорит — вскрикивает с облегчением. - Папа, пойдём отсюда. Послушай меня. Нам надо идти. Нам надо к Караксесу. Нам надо домой.
Ей кажется, что проблеск сознательности в его глазах вновь угас, но теперь уже Рейна полна яростной решимости. Она точно знает, что в другое время отец смеялся бы над суевериями, но сейчас этот проклятый замок давит на неё, как будто... как будто ты утоплен в чёрном омуте и на дне лежишь, а на груди у тебя огромный камень. Ему надо к Караксесу. Отец всегда шёл к Караксесу подумать.
(Мама пошла к Вхагар умереть.)
Она потянула отца к выходу, которым пришла сама; шатающегося, спотыкающегося, тяжело опирающегося на её плечо (кости хрустят, но Рейна никогда так не радовалась, как сейчас — он понимает! он идёт!)
- Держи крепче Чёрную сестру, - просит она. - Он где-то там, снаружи. Слышишь его, папа? Он зовёт тебя. Мы его сейчас найдём.
Просохшие пряди липнут к лицу, лезут в глаза, где-то рядом слышны близкие пролёты оперённых крыльев — совы, что ли, гнездятся в развалинах? Она так напугана за отца, так сосредоточена на мысли: довести его до Караксеса и отвезти на Драконий камень, к матери (к Рейнире), к мейстеру, к сестре — что почти забыла про свой ужас перед драконом.
Конечно, Караксес знал её. Отец возил её на нём маленькой девочкой. Караксес был готов их с Бейлой терпеть. Но...
Дождь ударил им в лицо, руки стали скользкими, сапоги заскользили в глубокой грязи, и Рейна с новой силой вспомнила, каким долгим и тяжёлым был полёт сюда. Серая хмарь висела над равниной, точно ночь опустилась среди дня.
- Идём... Идём, папочка, - уговаривает она, таща Деймона изо всех сил. - Осторожно, здесь скользко... Он где-то с той стороны замка, слышишь? У озера.
Дождь заливает глаза, заливается за воротник ледяными струйками, и Рейна уже больше не полыхает — она думает только, хватит ли отцу его плаща, чтобы не замёрзнуть. Им бы только дойти. Она так надеется, что Караксес поможет отцу очнуться. Так верит.
И там, у воды, она действительно видит Кровавого змея. Он устроился в каменной расселине, совсем не спасающей от дождя. Поверхность Божьего ока надувалась и шла пузырями под ливнем, и голос дракона далеко разносился над водой. В серой хмари его цвет казался приглушённым, почти коричневым, но яркие багряные змейки вспыхивали тут и там, когда при движении свет преломлялся на чешуе — как угли, алеющие под пеплом.
Рейна остановилась, парализованная знакомым ужасом.
В его зеве пылало солнце — ярко-красный шар пульсировал, живой, в глубине драконьего горла, и она знала, точно знала, что будет, если Караксес выпустит его наружу. Это была не малышка Плясунья. Это была легенда, смерть с небес, убивающее пламя. И отец сейчас не мог стоять между нею и своим драконом.
- Караксес... - тонким голосом сказала Рейна. Дракон смотрел на неё. Надо сказать «служи», думала она вяло, или «вниз», или «успокойся»... - Караксес, это я. Я Рейна. Караксес, ему плохо, видишь?
Конечно, он ничего не видит, ты должна ему приказать, а он не должен тебя слушать, вот и всё.
- Ты очень ему нужен! - с гневом закричала она. С каждым словом голос становился ниже от внезапной злости. - Слышишь меня? Ты должен отвезти его на Драконий камень! Должен! Служи!!!
Она тяжело сглотнула и, чувствуя, как всё внутри переворачивается от ужаса, отвернулась от дракона к отцу, снова принимая на себя его тяжесть — на плечо, на руки, и потащила его, безвольного, прямо туда, к огненному жерлу, к дракону, который шевелился, дышал — Рейна каким-то образом ощущала перетечения огромного тела впереди себя, горячий воздух проносился над головой.
И когда он оказался уже совсем близко, и Рейна всё же подняла к нему слезящиеся от ужаса глаза — она увидела, что громадная драконья лапа сложена особым образом, так, чтобы облегчить всаднику подъём.
Она заплакала от облегчения.