Мне вдруг показалось, что осенняя тьма выдавит стекла, вольется в комнату и я захлебнусь в ней, как в чернилах.
Это трудно объяснить. Такое просто... чувствуешь.

И дело не в календарях, не в веренице сминающих друг друга дней или бегущей строке по краю Ежедневного Пророка. Дело не в том, что небо, вдруг, становится тяжелым и сумрачным, а воздух густым и влажным. Просто что-то меняется: резко, неожиданно, но до боли ощутимо. Легкое прикосновение ветра к волосам больше не отдает теплом, оно чудится холодным безвкусным воздухом, в нем больше нет аромата цветов, в нем меркнет даже запах загазованных улиц. И хочется утром взять с собой шарф, спрятаться за полами шляпы и вспомнить где же все-таки хранится пальто.

Ее приближение чувствуешь каждой клеточкой тела. Солнцем, чьи лучи поблекли и стали все реже дотягиваться до людей. Кажется, будто летний яркий свет облака просеяли через сито и он помутнел, стал невзрачным и нервным, усомнившимся в собственных правах. В том, что еще может светить радостно и тепло.  Почему-то именно сейчас, именно в это время, вдруг начинаешь замечать все больше людей на улицах с горячим кофе в руках, а дым сигарет проникает в легкие резче и острее, чувствуешь, как табак оседает на одежде и преследует тебя весь день, словно напоминая о чем-то важном. О чем-то, что давно и прочно успел позабыть...

А вечером — гроза. И ее почти ждешь. Словно именно она является таким логичным и правильным продолжением беспокойного мутного дня, вертевшего облака словно стаю лихорадочных птиц. Дождь бьет по крышам всю ночь, отдает громкими барабанными ударами по металлическому подоконнику и струится холодная вода по стеклу. И пока гром сотрясает небо, пока молнии разрывают весь мир на яркие вспышки, вспоминая умерших гневливых богов, сон никак не желает забрать в свои объятия. Бессонница отдает головной болью, тело в ознобе, а воздух, порывом ветра несущийся из открытых окон, вдруг начинает говорить человеческими голосами.
Это все Осень.

Она пришла. Даже если на календаре по-прежнему август. Даже если гроза закончится и завтра выглянет солнце.
Она уже здесь. В каждом шорохе, в каждом звуке, расцветает желтым и красным по ободку увядающих листьев.
Это просто осень. Но это не приносит облегчение. Разрыдавшееся ночное небо говорит о том, что с этой минуты начинается обратный отсчет. Еще немного и мир укутается в холод и туманы, а потом запеленает себя в снежный саван и ляжет умирать.
От этой мысли веет тревогой. От этой осенней ночи посреди августа хочется сбежать как можно дальше, будто бы еще не время, не пришла пора, еще слишком рано.

Что-то не сделано, что-то очень важное. Что-то не сказано и не выпито до дна. Только... разве осени есть до этого дело?

Если вернуться к самому началу, то возможно я смогу прояснить ситуацию, хотя бы для самого себя.
Помолвка с Беллой не была для меня чем-то неожиданным, я знал о планах родителей, кажется еще раньше, чем они осмелились озвучить саму идею моей свадьбы. Я знал с детства, мне предстоит жениться на чистокровной волшебнице и продолжить наш древний род. Когда ты ребенок, тебе кажется что все происходящее смахивает на волшебную сказку, ты держишь за руку прекрасную девушку в белом платье, ее волнистые темные волосы, разбросаны по плечам, молочную кожу подчеркивает неистовая белизна подвенечного платья, ресницы дрожат, словно бы она готова заплакать от счастья и на самый важный вопрос в твоей жизни, она отвечает «да», «да» устами похожими на маленький красный бутончик. В общем, всякая романтическая чушь, бабочки в животе и нестояние на собственных ногах. Сия чудесная сказка преследовала меня примерно курса до шестого, когда я не был уверен что у моей жизни будет хоть какое-то продолжение. Тогда я очень боялся умереть, но смерть проходила мимо меня, забирая чужие жизни и оставляя искореженные тела вокруг моей дрожащей сломленной фигуры. Я все хорошо помню, но предпочел бы забыть. С тех пор из меня будто бы извлекли нечто важное, нечто, что заставляет человека чувствовать себя по-настоящему живым. Многие бы назвали это душой, сердцем, желанием жить или еще как-то, но мне плевать на названия, я просто остался слабой тенью того кем был раньше. Для окружающих, почти ничего не изменилось, скорее всего, они даже не заметили перемен, но я знал, я практически осязал, как черная воронка с каждым годом поглощает мои чувства, но раз за разом мне становилось все более наплевать на некроз собственного я. Я есть, я существую, а все остальное уже дело техники.

Отец объявил о помолвке с Блек своим будничным голосом за завтраком в понедельник. Все, конечно, было давно обговорено и решено, меня просто из вежливости ставили в известность. В принципе, я не возражал. Женитьба была призвана добавить мне некую статусность и занять моих родителей хлопотами о бедующем наследнике. Я старался увильнуть от всех обязанностей, включая приемы на которых должна была быть моя предполагаемая супруга. Это было не сложно, я просто задерживался где угодно.

На прием в честь нашей помолвки я надел белый костюм, будто бы скорбя по тем свободным минутам и часам что заберет у меня семейная жизнь. Черная рубашка, галстук, тускло поблескивающие ботинки и безупречная прическа, думаю в тот вечер я должен был нравится не одной лишь Белле. Но ей будто бы было все равно. Такой кислой мины я не видел еще никогда, по-быстрому закончив свою клятву, она тут же начала налегать на алкоголь. Я был обескуражен, мое самолюбие растоптали и поддавшись порыву, я исключил из своей пламенной речи несколько «люблю» и «защищать», возможно, это было несколько по-детски и она даже ничего не заметила, но отчасти раздражение я свое успокоил. Прошло еще полчаса прежде чем мы заговорили, она показалась мне раздосадованной не меньше моего, и тогда система моей дальнейшей жизни сама начала меняться. Да, сестренка из Блеков не была той глупышкой на которую я собирался взвалить будущее моего рода, от нее отделаться будет не так легко, а уж держать в узде и подавно. И тогда я подумал, что нам бы стоило заключить что-то вроде пакта, мне даже захотелось предложить подписать ей пару бумаг, но я вовремя одернул себя. Она не была домашней клушей, которая не будет задавать лишних вопросов и, с перекошенным от радости лицом получать от меня дорогие подарки раз в месяц, радостно ложась под меня по первому требованию.  Пришлось действовать более тонко, Белла могла быть моим союзником, единомышленником в той кабале, куда нас продавали наши собственные родители.

Белла, Белла, я держал ее имя на кончике языка и пытался понять каково оно на вкус. Пряное словно восточное вино и крепкое как самый лихой огневиски. Я мог понять почему в нее влюблялись, Блек была опьянящее красивой и удушающее печальной, ни одно мужское сердце не смогло бы устоять перед столь дивным сочетанием. Моя невеста, и мне даже приятно называть ее так, мимолетно напоминала мне собственную мать, такая не сломается в браке, она выстроит отношения на уважение и доверии, а это меня вполне устраивало.

Когда я захожу в комнату, она сидит на диване и пьет огневиски. Пожалуй, я бы тоже не отказался выпить чего-нибудь согревающего, но не сейчас. Я окидываю их взглядом, отмечая отчаянный страх в глазах и небольшое нетерпение в движениях . Очевидно, ей хочется скорее приступить к… разговору? Я еще не знаю, как поведет себя Белла, и мне абсолютно все равно.

- Надеюсь, ты рада меня видеть. - Я говорю с легким нажимом, вглядываясь в лицо девушки, чтобы распознать малейшие эмоции, но не замечаю ничего интересного.

Отредактировано Pierrot (2024-11-16 00:54:01)

Люди - разные.
Бывают такие, которых просто назвать «однодневками». Их встречаешь случайно, говоришь недолго, забываешь быстро. Они не несут в себе какой-либо пользы, а если и несут, то просто не цепляют. Мгновенно понимаешь, что с такими не сойдешься, они тебе не предназначены, ты для них не предназначен. Проплывают в твоей жизни, как облака над головой, и тут же исчезают, словно бы и не было. После них не светло и не грустно. После них... никак. Но есть и другие.
Есть такие, которые остаются в тебе памятью навсегда. Горькой или счастливой, приятной или такой, о которых лучше более никогда не вспоминать. И ты все ждешь и ждешь, когда они исчезнут из памяти (или из сердца), а они почему-то застревают где-то очень глубоко, и никак их не вытащишь, хоть раскаленными щипцами тяни — не выходит ничего.
Такие люди могут быть любыми, совсем не обязательно для этого иметь с ними крепкую духовную или физическую связь, но в них есть что-то цепляющее. Столь цепляющее, что никак не выдернуть из тела крючки, которыми тебя приковали.

За свою жизнь я немало встречал подобных, впрочем, «однодневок» еще больше.
Но с того самого первого раза, как я увидел Беллу, я знал — она останется в памяти. Даже если проживет в этом мире совсем недолго, но будет продолжать существовать дальше и дальше где-то в моих воспоминаниях.

Беллатрикс Блэк.
Это не так просто, как кажется, — жениться на ком-то, кого знаешь едва ли не с детства.
Быть может, если бы мы были друзьями, то в будущем браке смогли бы сохранить эту дружбу, вместе смеясь над тем, что решение родителей было вполне ожидаемо. Или, будь мы совсем не знакомы, можно было изучать друг друга, флиртовать и искать тайные слабости, применяя все те глупые приемчики, что часто используют люди, присматриваясь друг к другу. Мерлин и Моргана, даже если бы мы были врагами, то с чистой совестью просто превратили бы совместную жизнь в вечную войну. В любом случае наши положения оказались бы расписаны и понятны, будто по учебнику рассказаны.

Но нет.
Я мог перечислить род Блэков на несколько поколений назад с именами всех членов этого обширного семейства, не раз был в гостях в их фамильной резиденции и помнил Беллу еще по школе, когда мы периодически сталкивались в коридорах или в гостиной. Наши отношения были... никакими. Никакие они остались и сейчас.
Быть может, притворяйся мы чуть хуже, и безликая правда выползла бы наружу, но мы упорно улыбались и смеялись, танцевали положенные танцы на помолвке, и я бережно придерживал чужую ручку, помогая взойти на трап или спуститься с лошади. А все наши эмоции выражались лишь в едва заметных кривых и холодных ухмылках. Что же, пожалуй, это то, что у нас и впрямь было общее. И, наверное, где-то глубоко внутри мне казалось, что это путешествие может что-то изменить. Будто бы если подставить лицо яркому солнцу и больше не находить на себе взгляды многочисленных знакомых и родных, это может изменить нас. Ее.

Кто знает, почему так, но Беллу я чувствую.
Будто бы магия ведет к ней, или, может, едва ощутимый аромат духов, а может, я просто боковым зрением уловил, как темный силуэт мелькнул в стороне. Здесь и сейчас, как две противоположности. Ее черное платье впитывает свет, а мой белый костюм — его отражает. Провожу холодными пальцами по чужому лбу, едва касаюсь виска, отвлекаю девушку своими движениями только для того, чтобы аккуратно и мягко забрать из ее рук бокал.

— Огневиски сейчас не лучший вариант. Возьми лучше это. — Улыбаюсь тонко и говорю тихо. Не потому, что нас могут подслушать, а потому, что громкие звуки всегда раздражают, когда кружится голова. Вместо бокала с огневиски я отдаю Белле другой, а из ее делаю маленький глоток, недовольно морщусь и отставляю его на проплывающий мимо поднос. — Какая гадость, это был неурожайный год. Перехватываю себе бокал белого вина и вновь поворачиваюсь к Белле.

— Холодный чай с мятой, лимоном, и я приказал добавить имбирь. Обычно это помогает. — Ирония сквозит в голосе, я приподнимаю бровь и окидываю фигурку Беллы с показным вниманием. Это очень легко — сказать себе: «Относись к этому как к очередной работе». Просто представь, что необходимо кого-то очаровать, привлечь чужое внимание, просто заставить быть на твоей стороне.

Смешно, отец часто любил повторять: «Просто поработай над этим, Рудольфус», и плевать, что порой для выполнения желаемого приходилось затратить неимоверное количество усилий, приложить всю свою фантазию и хитрость, расшибиться в лепешку, но сделать. Но что, если сейчас я не хотел работать над этим? Что, если я просто не хотел, быть может впервые, приложить достаточное количество сил? Почему брак должен быть обязанностью? Почему в нем надо себя заставлять делать что-то, переступать через себя, смирять собственную гордость и поддаваться чужой? Может быть, просто во всем виноват не выветрившийся до конца юношеский максимализм, а быть может, простое упрямство, но...

Я хмыкаю и смотрю на Беллатрикс. Быть может, Блэки захотели отдать свою дочь в чужой род просто чтобы кто-то другой теперь наслаждался ее чудным характером?

— Скажи, Белла, тебе обязательно быть такой... — Я делаю вид, что откашливаюсь в кулак и выгибаю бровь. И так очевидно, что я имею в виду, ни к чему продолжать и переходить на открытые оскорбления. Дорогая моя супруга, ты привносишь в нашу будущую семейную жизнь ядовитый оттенок кошмара. Улыбаюсь мягко, в противовес черной стали в глазах. Отточенные манеры, выверенные жесты и умение вести себя на публике, а еще держать удар. Любой. Какой угодно. Кривая ухмылка прочерчивает изломанную линию по губам, и я отхожу от девушки. Нет. Да. Все-таки чувствую горечь. Разочарование и дурное предчувствие того, какой обузой станет этот брак.

И не то чтобы я верил, что мы сможем друг друга полюбить, но я почему-то хотел верить, что мы хотя бы не будем друг друга ненавидеть. Быть может, станем, как мои родители: обращаться с уважением друг к другу, играть счастливую пару, а вечера проводить тихо и по отдельности, но хотя бы без скандалов и измен. Сейчас же все, что мне хотелось, это сказать своему младшему брату, крепко сжав ее плечо: «Запомни, Рабастан, никогда не женись. Береги свою свободу, держись подальше от навязанных помолвок, а если ее не избежать, то сначала проверь — сможете ли вы поладить. И если нет, то ручаюсь, я помогу тебе избавиться от подобных родительских чаяний».

Мне становится ненавистна эта еще не начатая беседа, тянущаяся, будто древесная смола. Лучше бы я остался среди гостей, развлекал бы их игрой на рояле, перешучивался с другими волшебниками, да обсуждал совершенно не интересные мне новые модели метел. И я даже делаю несколько шагов прочь, намереваясь наконец предоставить Беллатрикс самой себе, но все же останавливаюсь. Не знаю, что это: может, странное мстительное удовольствие от того, что не у одного меня испорчено настроение, а может, и простое желание делать все вопреки ожиданиям.
Вот только я возвращаюсь к девушке и сжимаю ее запястье железной хваткой.

— Я ненавижу грибы. Любые. Ненавижу. — Вздергиваю бровь и смотрю насмешливо. — А еще улиток, мидий и морского ежа. Не понимаю, как люди жрут эту гадость. Когда кто-то начинает чавкать, мне хочется убить этого человека. Делаю по комнате несколько шагов, так и не выпуская ее локоть от себя, а свободной ослабляю узел галстука. — Разумеется, тебе на это плевать, но мне все равно. Хмыкаю и чуть задергиваю шторы, чтобы спрятаться от алых закатных отблесков. — Я не хотел этой помолвки, более того, она мне изрядно мешает, потому что отвлекает от того, что для меня куда более важно. А еще я всегда думал, что буду заботиться о своей жене. Что, как бы я ни был против, а мы — в одной лодке на всю жизнь, это значит, что я не хочу раскачивать эту лодку, понимаешь? Ты-то должна понимать, вон тебя как укачивает.

В голосе сарказм ядовитой волной. Я окидываю девушку взглядом и опираюсь руками о кресло, не сводя с нее взгляд. В пальцах длинных играет, будто узоры чертит, волшебная палочка. — Твоя очередь. — Приглашающе взмахиваю рукой и смотрю пристально. Я сумею создать своей молодой супруге репутацию эксцентричной личности, которой лучше не появляться в обществе. И пусть Белла Лестрейндж ославится как скрытная и не самая приятная супруга, это будет уже не моей проблемой. Быть может, даже сыграет на руку. Мужчина, чье сердце свободно, гораздо приятнее того, кто всем другим волшебницам предпочитает общество супруги. — И мне нужен договор.