Сегодня в церкви, где девушки вили пышные гирлянды из алых и золотисто-жёлтых лент, только и разговоров было, что о злых духах. Вспоминали паписта-чернокнижника, якобы чинившего здесь свои богомерзкие козни ещё в позапрошлом веке; говорили наперебой об индейских колдунах, устраивавших некогда шабаши под звёздами в здешних лесах. Вспоминали жестоко умерщвлённых людей, чьи призраки без сомнения всё ещё скитаются по лесным тропам. Не говорили только о том, что на самом деле было у всех на уме — об оборотнях, и лишь по одной причине — потому что здесь была Санса.
Она всё время чувствовала это умолчание, таящееся в углу губ, этот скрытый взгляд краешком глаза, и знала, что сегодня на ночёвку в деревне можно не рассчитывать. Разве сможет она попросить кого-нибудь о ночлеге, когда под весёлой болтовнёй о празднике урожая, о завтрашних нарядах и гуляниях, в каждой паре глаз таится эта смесь подозрения и холодного любопытства? Мама говорила, что всё уляжется, что ей не о чём беспокоиться, и чтобы она оставалась до завтра в деревне, если девушки, как часто бывает осенью, засидятся допоздна, но у замирающей от унижения Сансы язык не повернулся попроситься к кому-нибудь — и никто не предложил свою помощь.
Ну и пусть. Пусть идти до дома не близко, но дорога так хорошо знакома, что она дошла бы и с завязанными глазами. Пусть поздно, думает она, стоя на церковном холме и потуже завязывая накидку у горла, зато взошла луна, и видно почти как днём.
Окна ещё светились, там ожидали девочек из церкви, хозяев из гостей — жизнь ещё не уснула, несмотря на поздний час. Может быть, и в лесу будет не так уж жутко. Санса приободрилась. Она нашла в себе силы улыбчиво, как ни в чём не бывало, заверить каждую из товарок в том, что ждёт-не дождётся увидеть её завтра и полюбоваться её праздничным платьем, со всем обаянием попрощалась с несколькими матерями, надзиравшими за порядком в церкви, и теперь, наконец отделавшись от всех, шла одна, чувствуя острое счастье от того, что можно наконец расслабиться и не делать вид — не делать никакого вида.
Было жутко оставаться ночью совсем одной. В другое время Санса сделала бы всё, чтобы избежать этого — да ей и не пришлось бы, обычно деревенские наперебой зазывали старшую девочку Старк переночевать у них; но теперь облегчение от того, что мучительный вечер закончился, перевешивало страхи.
Заря за небесным пологом давно погасла, и полная луна пылала, как пожар. Прохладный дымчатый свет разливался над округой, обрисовывая контуры древесных крон. Тянуло дымком и острым яблочным духом; маленькие коренастые деревца кренились под весом плодов, и над ямами, куда сбрасывали яблоки на сидр, уже гулял аромат брожения. Дорога провела Сансу от ферм к сжатым полям, где над жнивьём плыл лёгкий белый туман. Вдали деревьев и строений свет луны стал совсем ярким, страхи ослабели, и Санса любовалась светлой дымкой, подбирающейся к её коленям. Запах грибов успокаивал её, прохладный воздух охлаждал горящие от бесконечных футов бечёвки и лент пальцы.
Ночь всё ещё пугала её, но здесь, вдали от людей, наедине с собой Санса ощутила её прелесть. Сколько себя помнила, Санса знала, знала точно, что тьма таит ужасную, жестокую тайну, что что-то там, во мраке смотрит на неё, высматривает её, что страх темноты — вовсе не страх неизвестности, нет, дьявол скрывается там, ожидая лишь, когда она сойдёт с тропы. Но сейчас страх ослаб, и вместе с ним в сердце заползло томительное чувство восхищения прекрасным. Пусть ночь, но мир под её покрывалом всё тот же, прекрасный и сияющий, просто сладко спящий, и лунный свет омывает его как светлая вода.
Лунный свет омывал Сансу, туман путался в юбке, как ягнята, и она шла, слегка улыбаясь. Это было так прекрасно, что она тихо запела детский церковный гимн красоте Божьего мира; её тонкий подрагивающий голос мягко разносился над скошенным полем, а потом потонул в шуме воды; Санса вышла к реке.
Луна светила в широко раскинувшейся воде, и здесь было совсем светло. Мельничное колесо высилось над мостом, такое же спящее, как мир вокруг, вода шумела и плескала, заставляя забыть обо всём, а на том берегу от воды поднималась полоса леса. С каждым шагом деревья становились различимыми, обретали призрачный объём, и легко было определить тропинку между ними. Воздух был так чист, что у Сансы навернулись слёзы.
Подобрав юбку, чтобы ни в коем случае не споткнуться и не упасть в воду, она ступила на мост.

...Страх сопровождал Сансу всегда. Тяжёлый неизъяснимый ужас жил в темноте ночи, караулил её за границей зрения, дожидаясь, когда удастся ухватить её за неосторожно выставленную руку или ногу, безжалостно смять, утащить в неизвестность. И был другой страх, знакомый каждому ребёнку Старков, страх, впитанный с молоком матери, передавшийся в рассказах родителей — не в уютных сказках у камина, где милостивый Господь всегда управит жизнь праведника, а в семейных былях, поведанных напряжённым грустным голосом, когда палец отца скользит по чащобе списков помянника. Кажется, всё идёт хорошо, но однажды сельчане берут огонь и топоры и приходят к беззащитному дому, и тогда спастись не удается никому — ни взрослым, ни младенцам в колыбели. Так случилось с прадедом ещё в Англии, так было с дядей в Коннектикуте, такое происходило испокон веков; и когда Брана и Арью дразнили волчатами, когда сама Санса натыкалась на холодный изучающий взгляд, её сердце всегда пропускало удар. Санса бросалась вперёд, улыбаясь так, чтобы пересиливать этот холод, говорила так, что люди невольно таяли, располагались к ней — к ним всем! Санса прятала свои волосы и их маковый отсвет под чепцом, Санса вела себя так примерно, как только могла; но там, в сумраке души она чувствовала, что всё это работает лишь до поры до времени.
И получается не со всеми.

Она остановилась, застыла, вся залитая лунным светом
сегодня луна предала её
когда на тот конец моста из темноты вынырнул человек. Санса узнала его; конечно же, Санса узнала его, даже не увидев лица. Сердце заполошно, больно дёрнулось в груди, она замерла, пытаясь раствориться в темноте, но здесь, на открытом месте, это было совершенно невозможно. В нос ударил острый, сладкий яблочный дух; он только что ел яблоко, поняла Санса, сладкое багряное яблоко с низины за фермой Дастинов (перед её глазами мгновенно промелькнул приземистый дом и купа довольно высоких, сгорбившихся под тяжестью плодов деревьев); он ждал меня, дожидался меня. Он пах многочасовым переходом по лесу, и порохом, и брызнувшим из-под зубов яблоком, и чудовищем в темноте. Луна отразилась в глазах Сансы, превратила их в два круглых серебряных омута. Лицо Рамси Болтона выплывало из темноты, становясь всё более различимым.

Днём, на деревенской улице, он не так уж сильно пугал её; но она чувствовала его тяжёлый закрытый взгляд, и его шутки пугали её чуть больше, чем шутки других. Она старалась избегать оказываться близко к нему чуть больше, чем избегала других деревенских парней.  Она надеялась, что он этого не замечает; она надеялась, никто ничего не замечает.
Ей казалось, что Рамси Болтон набран в её жизни крупным шрифтом, как — Санса надеялась, Господь не слышит этих кощунственных мыслей — имя Бога в семейной Библии. И это совсем не хорошо.

Он дожидался меня, снова думает Санса, вся объятая паникой. Она застыла в точке между возможными бросками, напряжённая, трепещущая — позади была деревня, в которой Рамси не решился бы её тронуть, а впереди — лес, который приведёт её в безопасность отчего дома; она не знала, почему так уверена, что он собирается её тронуть, что-то ей сделать. Она чувствовала это, чувствовала исходящую от него опасность, как близость раскалённого предмета.

Позади была деревня, в которой последний месяц уже не шепчутся — говорят вслух про волков и порчу на скотине, шепнул ей внутренний голос. Если ты сейчас вбежишь в деревню со всех ног, растрёпанная, напуганная, как загнанный зверь, как ты думаешь, чем это кончится?

Он сделал ещё шаг, и Санса поняла, что её время кончается. Тихий голос заставил пушок на загривке встать дыбом.
- Очень красивая, - тихо отозвалась Санса. Она могла поклясться, что это воля свыше ведёт её, подсказывая пытаться попасть ему в тон и усыпить этим. Луна пылала в небе серебряным заревом, и вода сияла под ногами. Она мягко шагнула вперёд, неторопливо и размеренно, пытаясь вложить в ритм шагов, в разворот плеч мысль  об обычности происходящего и легкомыслии — совсем ничего не происходит. Она смотрела мимо его лица, пытаясь даже в этой прозрачной, легко проницаемой тьме избежать его глаз, скользнуть мимо его внимания, его жизни.
Сердце колотилось в груди как сумасшедшее, продолжая делать ей больно.
- Мы засиделись в церкви... - тоненько сказала Санса, так птица поёт  в камышах, свивая свой мягкий голос с посвистыванием ветра.
я только что из церкви, ты должен это уважать
-... но всё успели к празднику.

Они сошлись на середине моста, и Санса мягко обогнула Рамси Болтона. Шелест юбок вплёлся в плеск воды. Глаза её снова отразили лунный свет, превратились в два холодно пылающих зеркальца.