- Ты бы джинсы надела, Васюта, - мама сама так радовалась, когда они выбирали ей платье в местном торговом центре (всё ещё именуемом в народе универмагом), и платьице такое симпатичное, и цена посильная, а теперь с тревогой смотрит на длинные ноги, открытые выше колен. - Школа всё же.
- Так не учёба же уже! - беззаботно смеётся Василиса, вертясь перед зеркалом. - Что мы там, часок посидим, погуляем в городе — и домой!
- Не задерживайся, - настойчиво говорит мама, отгоняя мысли о маньяках в электричке. Но с Василисой никогда ничего не случается, Василиса так сияет, так наслаждается редкой обновкой — и у матери язык не поворачивается настоять, чтобы она оделась строже.
И потом, Василиса умница.
Умница Василиса с двенадцати лет ездит из пригорода в лицей каждый день и отлично приспособилась решать задачи на коленке, утомляя окружающих тетрадками и распечатками. Умница Василиса поднимает светлые глаза от учебника — и как прожекторами освещает, некоторые замирают посреди движения соляными столпами. Опять эта собачья свадьба! - раздражённо говорит лучшая подруга, когда кто-нибудь разворачивается на средине шага и начинает идти за Васей, вперив взгляд в затылок, в спину или туда, где заканчиваются распущенные рыжеватые волосы, а Василиса ускоряет шаг, краснея и усиленно делая вид, что ничего не происходит. - Слушайте, я сейчас в полицию позвоню, я серьёзно!

В глубинах почвы под её ногами вздрагивают забытые семена, нежнейшие зародыши ростков внутри трепещут, пытаясь сбросить смертный сон.
Лёгкое, как вздох, сотрясение пробегает по курганам, которыми начинена земля под городом.

Чистеньких, свежеотремонтированных зданий в городе было теперь больше, чем развалин, и многозначительные артефакты советской эпохи перемежались с новейшими сверкающими зданиями. Летняя ухоженная зелень латала прорехи градостроительства. Империя возвращалась, так или иначе. Тяжёлые небесные колёса провернулись, и окалина разлеталась в атмосфере огненными мухами.
Василиса шла по городу во всём блеске восемнадцати лет, июньское солнце как будто впитывалось в её волосы, наполняя их золотистым сиянием, мерцанием разливалось по коже. Ей хотелось снять тонкие мягкие кроссовки, лёгкие и почти незаметные на ноге, и пойти по тёплому асфальту босиком. Она не видела этого, но шла она по свежевыпряженной нити — судьба её пришла в движение и ткала, ткала эту сияющую дорожку, и Василиса послушно шла по ней — к лучшей школе города, на лекцию, от которой ничего особо не ждала и особо не волновалась, потому что тёплое спокойное окно между последним экзаменом и новым стартом гонки утянуло её в свои расслабленные объятия.
Хотелось гулять под солнцем и радоваться лету.

Школа была необычайно, прекрасно безмолвна, залита солнечным светом, только в холле стучал теннисный мячик. Василиса поднялась на второй этаж и вошла в класс, полный знакомых лиц — столько лет они пересекались на всех возможных олимпиадах и конкурсах, один и тот же перетекающий состав, и заулыбалась, расслабилась. За третей партой играли в шахматы. За пятой бурно спорили, сгрудившись вокруг планшета.

Благополучные чистенькие дети, свежевыуженные рыбки с ещё необсохшей влагой потусторонних вод на коже, ещё несущие энергию иного мира, а в их хаотическом движении, нелепых суждениях, незрелом вкусе и неоправданной гордыне зачинается будущее.

Василиса бросила рюкзак на первую парту, где обычно устраивалась (там её ничто не отвлекало от учёбы), выудила телефон, бутылку с водой и перебралась на подоконнике. Смартфон ей подарили при переходе из младшей в среднюю школу и с тех пор не меняли, но летал он послушно и особо её не подводил. Ещё несколько минут. Она сделала глоток воды и растворилась в музыке, любуясь сквером под окном, этим плещущим зеленью озером, залитом солнцем.
Василиса улыбнулась.
Лепестки пионов в сквере незаметно глазу затрепетали в попытке раскрыться ещё сильнее, расцвести ярче навстречу этому нежному лицу.
Под фундаментом здания зашевелились, исполнились мечтой о солнечном свете прозрачные ростки.

Точно прохладное, мертвящее дуновение прокатывается по классу; Василиса поворачивает голову от свежевымытого стекла (здесь всё содержится в порядке, всё делается, чтобы лелеять детей). Горячие солнечные зайчики играют в её волосах, и весь цветущий мир сияет там, за её спиной, готовый выплеснуться навстречу вошедшим, вторя движению рук
выплёскивается из рукавов
- звёздочки аптечной ромашки, обвивающей хрупкое запястье, как будто ещё хранят росу на нежных лепестках, на кудрявой зелени листвы, сами напоённые влагой, упругие, всё ещё живущие -
нездешней ласковой улыбке, ещё цветущей на её акварельно нежных губах.
Незримый клубок выкатывается на середину класса, завершая своё движение; всё. Василиса смотрит на вошедшего, цветя румянцем на щеках, и мир вокруг неё колыхается и цветёт жизнью, наслаждающейся высшей точкой своего существования.
Кто-то в конце класса громко вздыхает: ух, кажется, жара чуть-чуть спала.
Василиса рассеянно скользит светлыми глазищами по Кощею — там, на их дне, ещё сумрачно колыхается музыка, вытягивает длинные ноги (платье действительно коротковато) и юрким движением соскальзывает с подоконника, делает несколько последних шагов по вытканной нити, навстречу назначенному будущему, взвешенному и отмеренному в невидимых белокаменных палатах, здесь и не здесь.

За её спиной высокий русоволосый мальчик тревожно встрепенулся, потянулся к её стулу, но Василиса, не замечая никого, вытаскивает на ходу наушники и садится за свою первую парту, поворачиваясь спиной к классу, привычно отрезая всякое взаимодействие — прячется в воображаемый кокон уединения, всё равно ощущая на своей спине перекрестие интенсивных взглядов — и вновь улыбается приглашённому лектору.
- Здравствуйте, - приветливо говорит она вместе со всеми. Руки она кладёт на столешницу перед собой, и теперь видно, что венок на запястье — хлипкая цепочка с грубовато выполненными эмалевыми цветами, полудетская бижутерия с маркетплейса, какую может себе позволить мать-одиночка с мизерным достатком для любимой дочки.
Но стоит отвести глаза, и там, на периферии зрения, вновь расцветает жизнь, луговая ромашка полнится движением соков, ласково льнёт к девичьей коже.

Его имя знакомо ей не хуже, чем всем остальным; не раз и не два оно упоминалось в стенах школы, когда речь заходила об их будущем. Это было частью привычного уже набора, постоянно повторяющегося лучшим из лучших — немногочисленные варианты, которые дадут им блестящее будущее не через двадцать лет, а сейчас. Василиса помалкивала — ей самой про её будущее ничего понятно не было, что очень тревожило её маму. Высшее образование не помогло ей устроиться в жизни, и она очень боялась, что то же самое случится с её умницей-дочкой, она хотела для Василисы бумажной работы в государственном учреждении, пусть не богатой, но зато надёжной и не требующей физических усилий. Бабуля, поселковый библиотекарь, вынашивала планы гораздо более амбициозные. Не нужна Васе эта бюрократия, говорила она, вот увидишь, придёт день, пересажают всё это ворьё (и спорить с ней было трудно, учитывая лихорадку, сотрясающую местную администрацию. Бессменные руководители отделений срочно уходили в отпуска, в отставки, уезжали в другие области, но это не отменяло решений суда). Ты, Васенька, выбирай информационные технологии и подавай документы в Москву, в институт ФСБ.
Василиса помалкивала.

Она впервые видит знаменитого Могилёва вживую, да ещё так близко, и теперь смотрит на него с любопытством и недоверием — мертвящая аура с лёгкостью перекатывается через два стола и обнимает Василису, пронизывает класс потоками прохлады и покоя, и в установившейся тишине слышен лишь его голос. Кажется, льдинкой провели по обнажённым рукам, по горячей шее; мурашки бегут по коже, но сосредоточиться на речи становится легче, Василиса уходит в глаза, а потом интеллектуальная составляющая его слов полностью поглощает её своей глубокой красотой, увлекает в сложно простроенный, кристально прозрачный мир, и лицо Василисы расслабляется, на нём расцветает улыбка («так вот в чём дело!» «теперь я вижу, какой ты»), она подаётся вперёд, подпирает ладонью круглую щёку и смотрит на Кощея с жадным восхищённым интересом, чувствуя, как каждый переход от А к Б приносит ей восторг неординарностью мысли и удовлетворение очередным нетривиальным постижением.
Её глаза сияют.
Страницы её раскрытой тетради пахнут тонкими сосновыми иголочками, пушистыми салатовыми свечками, расцвечивающими лес по весне; бумага вспоминает своё естество под её мягкими пальцами.
Русый мальчик вновь тревожно шевельнулся, неприязненно уставился на Могилёва; спина Василисы говорит с ним так же ясно, как лицо, как светлые задумчивые глаза. Планы Ивана на эту встречу были, конечно, совсем иными, но теперь он неожиданно для себя пытается оспорить очередное утверждение Кощея, неловко и нелепо, и Василиса от неловкости заламывает рыжие брови, опускает взгляд. Иванушка сегодня такой современный, такой безобидный с этими своими красиво уложенными кудрями, очки с напылением бликуют сине-фиолетовым, но он всё тот же — тот же, кто целился Василисе в грудь, кто бросил её с двухметровой высоты об лёд.

И теперь, когда все они снова были живы, прошлое было живо снова, жило здесь, было здесь и сейчас. Вот Василиса переломанной птицей лежит на мерцающем льду дворца спорта — сложно поверить, что пять минут назад она взлетала, счастливо сияя глазами и раскидывая хрупкие руки в высокой поддержке (она знает, что Кощей пристально следит за ней с трибун, и это знание наполняет каждое её движение искрящимся светом, неземной лёгкостью); теперь её спина сломана, костенеющие губы ещё несколько минут пытаются вытолкнуть имя, и оно застревает в груди, оборачивается хрипами, уже заволакивающиеся тьмой глаза ищут кого-то — не Ивана, который стоит на коленях на льду, повторяя машинально и обречённо «я не специально... я не специально!», как будто он хочет, чтобы Василиса успела это понять и простить его, или чтобы Кощей услышал и поверил, и репродукторы в вышине ещё играют торжественно и нежно «Опустела без тебя земля», мелодия размазывается, где-то там, под чьими-то заполошными руками нарушается ход пластинки; ласковые глаза Василисы стекленеют, и птица выпархивает из её окровавленного рта в ладонь Кощея.
Морозная гладь жадным глотком выпивает остатки живого тепла из её тела, разбрасывает синие искры.

Через два десятка лет, когда глаза Василисы — Аси, Асеньки, нижегородской королевы красоты, с детской непосредственностью располагающейся в кощеевом чёрном бумере — снова стекленеют, и душа распускается на холодеющих губах белым цветком, прежде чем перекинуться в птицу — точно так же она вылетит в окно, в прозрачный осенний воздух, полный яблочного духа, дыма костров и летучих паутинок.

И несколько лет подряд ранней весной, как отомкнётся земля и выпустит души человеческие из ирея, будет она ещё возвращаться к кощееву дому, весело качаться в яблоневых ветвях, петь под его окном, прежде чем вернуться в этот мир должным образом — через воды, вынырнуть там, где легче всего затеряться, проскользнуть сквозь ячейки любых неводов, в городе невест, этом столбе женской энергии, бьющем в небо, среди лесов и источников — окон земли, в уютном тепле провинциального дома, в любви и заботе.
Василиса всегда взрослеет в любви.
И умирает.

Любви так много вокруг неё, но до сих пор ничьей, кроме маминой и бабушкиной, ей нужно не было; Иван злится, Василиса отсюда слышит, как хрустит ручка в его руках, и только переводит дух, радуясь, что он наконец замолчал, что можно вернуться к словам Могилёва — Константин Матвеевич, вот как его зовут, вспомнила она, впервые воспринимая это звукосочетание как имя человека — можно следить, как мысли пробегает по его худому костистому лицу, мерцают в глазах, изгибают углы губ.
Василиса радуется, что сегодня знак вежливости как никогда к месту.
Когда отзвучали аплодисменты и последние вопросы, она берёт с соседнего стула дожидающийся там букет ромашек, срезанных этим утром.
Дети в провинции не такие, как в больших городах, их вежливость — не деликатное игнорирование, а выраженное действие.
Её немного смущает, что её букет самопальный, не украшен гипсофилой и лентами и не создаёт впечатление вечноживого, как произведения флористов; но лепестки ещё распахнуты, и цветы дышат свежестью и жизнью. Торопливо, чтобы не успеть передумать, Василиса огибает угол стола, поднимает несмелый взгляд и чуть улыбается.
- Константин Матвеевич, - говорит она, волнуясь и немного краснея, - спасибо большое. Было очень интересно.

Небо ещё юно; совсем недавно, только вчера со дна моря-океана достали синь-камень, и вот она, сияющая лазоревая твердь, полированные самоцветы ласкают мягкие ножки: маленькая царевна, василиса, смеясь и балуясь, учится ходить, играет с живыми огнями, ужасно печалится, когда они гаснут — когда где-то там, в тёмной бездне, непонятное случается с непонятным человеком, чья это, оказывается, звезда. Бегает среди своей величественной огненной родни, дарит горячий свет вместе со всеми, затерянная среди светил.
Не имеет даже причины задуматься о том, что половина её естества происходит прямо из тёмных глубин, где первозданная влага поит корни, а сыра земля надёжно укрывает в прохладных объятиях всё, что нуждается в защите и передышке. Не знает, что уже отдана этой головокружительной бездне под её ногами, погасшим огням, что она не такая, как её семья — что её час уже назначен.
Умирает не молодой и не старый, а часовый, сроки розданы и начертаны на костях, назначен и срок свадьбы Василисы. Огни начинают гаснуть рядом с ней, яства пеплом рассыпаться в руках, и становится ясно, что уговор старше неё самой в силе, и никакой небесный огонь, ни солнечный, ни грозовой, не в силах спалить его, очистить царевну от мрачных оков, от участи спуститься в царство мёртвого праха и застывающих слёз.
И когда мама, Заря-Зарница, солнцева сестрица, очередной раз отмыкает небо, Василиса сбегает, чтобы затеряться в этой безбрежной бездне среди людей, ступает на сыру землю своими мягкими ногами, и —
смертный мир как будто рванулся навстречу ей, горячей и сияющей, расцвёл мириадами цветов, пробудился всем, что спало в почве, в воде, во льду. Все врата распахнулись навстречу ей, мёртвые сошли в мир по гибким берёзовым ветвям, плакучим и нежным, как женские руки, и нежить поднялась из земли среди нежных побегов, а живые стали живыми чуть более, чем до того.
Весна пришла в мир.
И снова, в миллионный раз Василиса колеблется, глядя на Кощея, распахнутые солнечные глаза тревожно он заинтересованностью и тревогой. Жемчужина в короле Золотого кольца. Когда Могилёв разговаривает, мир становится больше, вот на что это похоже — горизонты раздвигаются, и Василиса притихает, покорённая открывающимися картинами.
Я была бы прекрасна.
Василиса моргает, растерянная и покорённая. Он говорит так спокойно и властно, что она забывает, что ещё не принимала никакого решения, что она и не может его принять — они будут решать с мамой, как же ещё? Нежные ненакрашенные губы неуверенно приоткрываются, она хочет переспросить «Нижний Новгород?» - но вокруг столько народу, и Вася проглатывает слова.
- Она останется в Иваново, - неприязненно говорит Ваня из-за её спины. Василиса встрепенулась, мимолётно нахмурившись:
- Я ещё не решила, - говорит она живо, явно недовольная, что кто-то говорит за неё, что кто-то пытается направлять её общение с кем бы то ни было.
(Не с кем бы то ни было.)
Она думала, её букет окажется дежурным жестом, мгновенно растворившимся в жизненном потоке, но его взгляд ловит её глаза так цепко, что Василиса неожиданно чувствует себя косулей в свете фар и, встревоженная, стоит, покачиваясь на своих длинных полуголых ногах, как цветок на гибком стебле. Тихий голос дёргает её прямо за нервы. Он такой взрослый. Такой умный. Он Константин Могилёв, и он запомнил моё имя, наверное, кто-то назвал меня.
Ребята начинают подниматься, разбирать с учительского стола бланки анкеты. Ваня склоняется — как будто через неё, но на самом деле к ней — небрежно цепляет листок длинной рукой.
Василиса даже не заметила ваниного приближения, она как раз зачарованно кивнула и шагнула к Могилёву, покорно слушаясь его спокойных распоряжений.
Обнаружила она себя уже в школьном коридоре, идущей с ним плечом к плечу. Шаги гулко разносились по пустынной школе, и солнце пронизывало тёплый воздух золотыми каскадами. Перед входом в столовую, в рекреации, отделанной по-современному беспорядочно светлыми, неоново-голубыми и оранжевыми панелями, тянулась длинная белая столешница с рядом новеньких чистых раковин. Зеркала отразили их рядом, и Василиса увидела как бы в новой перспективе: себя, маленькую и оробевшую, и Константина Могилёва с вазой и букетом в руках.
Могилёв, с ума можно сойти. Мама, я в телевизоре.
Василиса смутилась, встрепенулась и поспешила скрыть своё волнение, открывая воду и протягивая руки за вазой, сталкиваясь с ним руками.
- Давайте я, - говорит она сбивчиво. - Пожалуйста. Простите, что букет простой, он с нашего участка...
Его взгляд ввинчивается в неё и как будто вынуждает её продолжать и продолжать говорить, так что она уже не очень хорошо понимает, что именно говорит и зачем.
- Я думала поступать в Ярославль. Мама хочет, чтобы я была поближе, и чтобы учиться было полегче. Там очень дешёвое общежитие, и конкурс небольшой. А я... я думала о Москве, но я не знаю... Послезавтра начнут принимать документы, а я не могу даже решить, кем хочу быть. Как все решают, кем они станут, когда вырастут?