Разобранная, вывернутая наизнанку и собранная заново ТАРДИС поёт свою страшную песню, созвучную вызванному Мастером разлому. Его амбициозный проект в самом разгаре, как и работа оставшегося населения Земли над оружием, с которым можно будет уничтожить множество звёздных систем, сжигать и кромсать их до бесконечности, до воцарения, до восхода нового Галлифрея в обжигающем, как звезды Вольфа-Райе, гало горящих миров.
Мастера бросает в приятную, полную предвкушения дрожь, пока он спускается к завтраку, покачивая бедрами в ритме чего-то, похожего на румбу. Люси, идущая рядом, никак не может приспособиться к его сегодняшнему шагу, и путается в собственных коленях, укутанных складками платья глубокого винного цвета. Она больше не зовёт своего господина и повелителя человеческим именем, но всегда рядом и готова служить ему. Каждый день Мастер ломает и играет, играет и ломает, подтачивает волю своих живых игрушек - разбросанных по разным частям корабля пленников. Каждый день он мысленно крутит барабан своего интеллектуального револьвера, гадая, на кого стоит направить внимание в первую очередь, чтобы добиться лучшего результата. Постепенно воля его врагов подтачивается.
Обжигающие волны психической активности Доктора сообщают о том, что он не спит, что можно было бы вытащить его за цепь из грязной палатки и требовать ответа, но Мастеру хочется более изысканных развлечений, достойных последнего полноценного повелителя времени во вселенной. Вряд ли можно называть так того, кто больше не может ничего в своей жизни контролировать, не так ли? В любом случае, Мастер не будет скучать и без Доктора в непосредственной близости и на виду.
Ох, у него есть, чем себя порадовать.

Он весело хлопает ладонями друг об друга, когда капитана притаскивают с нижней палубы, в цепях, разумеется, сразу четыре человека держат его, натягивая путы, прикрепленные к ногам и рукам. При попытке бежать они мгновенно растянут Джека, словно на кресте, а пока просто заставляют натяжением опуститься на колени. Когда всё готово, Мастер как раз добавляет сахар в кофе, и бросает на прибывшего пленника полный хитрого любопытства взгляд.
- Что за чушь, - сетует он с лёгким налётом раздражения в голосе, - Никому на этой планете нельзя доверить такую простую вещь.
Сливки.
Немного корицы.
Какая-то ещё приправа и, наконец-то, полный британский завтрак, с двумя колбасками, фасолью, грибами, яйцами и тостами. Харкнесса, однако, ещё не кормили, да даже если бы и кормили, то явно не тостами с апельсиновым джемом и не сочащимися глянцевым жирком при надрезе колбасками. Запах прекрасный, Мастер медленно сглатывает, берясь за вилку и нож. Люси, послушно сидя по правую руку от него, возит ложкой по овсянке со свежими фруктами, не поднимая глаз. Это, в конце концов, представление не для неё.
- Даже не знаю, с чего начать... - он берет всего по кусочку, отрезает тут и там, превращая тарелку в беспорядок всего надкусанного и опробованного. Это быстро надоело бы ему, если бы не зритель, ради которого стоит тщательно жевать и растягивать удовольствие каждого глотка и кусочка. Тем не менее, тишина раздражает.
- Хэй, Ошибка природы, не спать, - Мастер щёлкает пальцами в воздухе, и один из охранников тут же дергает за свою цепь, привлекая внимание Джека. Таймлорд выдает невинную улыбку и вкрадчиво предлагает, взмахнув ножом в воздухе:
- Хочешь присоединиться? Я сам всё точно не съем.

Глаза Мастера сверкают яростным пониманием. Аппетит к еде покидает его, трансформируясь в голод иной природы — голод по власти и контролю. Отсутствие эмоций у интеллектуального оппонента раздражает его так же, как неожиданная погрешность в идеально выстроенном уравнении, ломая гармонию удушливой власти, накинутой арканом на мир. Он прикрывает веки, целуя кончики своих пальцев в плавном жесте. Остатки масла поблескивают на губах прежде, чем повелитель времени, повелитель всего в поле собственного зрения, облизывает их неторопливо, затем промакивает рот салфеткой, отложив приборы на тарелку с разворошенными фрагментами завтрака.
И только после этого, наклонив голову набок и барабаня пальцами по краю стола, устеленного скатертью, смотрит на своего пленника и слушает его ироничный комментарий.
Охрана, разумеется, реагирует на попытку Джека подняться и натягивает цепи, но Мастер благодушно улыбается:
— Я решаю, что и когда ты ешь, — его голос ровен, как результат математической функции, и так же не терпит возражений. — Решаю, когда ты спишь и будешь ли ты спать вообще. Я решаю, довести ли нам сегодня твои парадоксальные оживания до ровного числа. И знаешь что?

Мимолётная искра, подобная электромагнитному импульсу, пробегает по его лицу.
Хищное выражение вылезает наружу, как скрытая ошибка в коде сложной программы, раскрываясь в полный спектр эмоций, лишь на мгновение, перед тем как снова исчезнуть за маской. Лицо, что сегодня красуется на всех экранах, плакатах и монументах, демонстрируя успех и абсолютную власть. Лицо того, кто менял местами органы и модифицировал плоть, превращая людей в механизмы, переписывая законы природы под свою волю. Того, кто насиловал ТАРДИС Доктора, переделывая её на квантовом уровне, превращая её в кроваво-красную пародию прежнего великолепия, и самого Доктора посадил в клетку, почти не встретив сопротивления.
Люси дрожит, прикрывая пальцами рот. Её глаза часто моргают, как если бы они пытались сфокусироваться на реальности, от которой её разум предпочитает убежать. Она не смеет подать голос, дыхание почти незаметно — всё, что она чувствует, это биение того ужаса, что крутится, крутится и крутится в самой сердцевине разума Мастера, подобно чёрной дыре, поглощающей всё вокруг. Она заглянула туда однажды и больше не станет прежней.

Мастер, тем временем, продолжает свою игру, его голос звучит низкочастотной вибрацией, проникающей глубоко в сознание каждого присутствующего:
- Ты будешь есть, - таймлорд кивает людям, и взглядом указывает на свободное место напротив собственного, - Посадите его за стол.
Джека заставляют сесть, куда сказано, под лязганье цепей и подставляют под нос тарелку с недоеденным завтраком, нож и вилку. Мастер мог бы в любой момент внедриться в нейронные сети мозга Джека, уничтожить все центры сопротивления в нём, как молния выжигает линии электропередач, по крайней мере, до новой смерти, которая вернёт капитана к изначальному состоянию. Но ему куда интереснее смотреть на борьбу с неизбежностью.

- Вперёд, - предлагает Мастер сахарным тоном, отхлебывая кофе.
Он ждёт несколько мучительно медленных секунд, а затем приподнимает бровь.
- Давай-ка начнём сначала, - Мастер сплетает свои пальцы в "замок" и ухмыляется, - Простая задача: у Доктора есть два скрипящих старческих колена. Одно из них я могу приказать прострелить в любую секунду, если ты продолжишь свои глупые попытки сопротивления. Либо...
Он отклоняет голову назад, приподнимая подбородок.
— Либо ты можешь заработать завтрак для него. Ведь это так просто, правда? Ты даже ничего не потеряешь, — его улыбка расширяется, как червоточина, растягивающая реальность, — Если уж не хочешь есть за себя, то, может, сделаешь это за своего спасителя и кумира?
Мастер произносит последние слова почти с наслаждением. Каждое его слово — это не просто приказ, это изящество опасной функции, точный расчёт во времени и пространстве.
Его решения - абсолют, которого не избежать.

Мастер знает все эти забавные маленькие мыслишки, бьющиеся о черепную коробку красавчика Джека. Каждая выдавленная через силу улыбка, каждое преувеличенно бодрое движение — это обратная сторона выученной беспомощности. Харкнесс, накачанный энергией сердца ТАРДИС, изменённый на квантовом уровне, стал живым узлом на полотне мироздания. Временная аномалия, поток которой, если его проследить по тензорной структуре пространства-времени, разрывается, петляет и сворачивается в себя. Мастер воспринимает его как диссонанс, выбивающийся из гармонии космических уравнений, и с отвращением наблюдает за этим уродливым процессом в прямом эфире.

Хуже всего то, что Доктор возился с ним и называл другом.
Или просто использовал.

Перед таймлордом ошибка природы в самом буквальном смысле. Существование его бессмертия нарушает физику и фундаментальные законы времени. И в этом Джек, даже не осознавая, глубоко ошибается, считая данное ему прозвище очередным унижением. Это больше, чем просто оскорбление. Его природа — насилие над временем, такая же извращённая по своей сути, как устроенный Мастером парадокс в масштабах всей вселенной. Но парадокс создан осознанно, он — произведение искусства, отражающее волю и гений. А Джек — нелепый побочный продукт событий, который продолжает существовать без всякой цели.

Таймлорд морщится от этого осознания. В этот момент из чужих уст вырывается ещё одна ироничная фраза, на которую Мастер отвечает только гадливым фырканьем.
И Люси ловит выражение лица капитана, успев молча качнуть головой, словно пытаясь этим образумить. Её пальцы нервно подрагивают. Но Мастер уже замечает это краем глаза и действует мгновенно. Джек продолжает говорить, как будто ничего не замечая, когда таймлорд резко поворачивает голову к Люси, хватая её за подбородок с почти хирургической точностью. Пальцы Мастера сжимаются, касаясь её кожи холодной твёрдостью.
— Как бы ни была женщина счастлива замужем, — говорит он, изучая красные губы своей жены, — она всегда с удовольствием замечает мужчин, которые хотели бы видеть её незамужней. Не так ли, любимая?

Его голос звучит почти нежно, но за этой нежностью скрывается холод, подобный лезвию скальпеля. И, не дожидаясь её ответа, Мастер склоняется к ней, губы соприкасаются с её. Острый, как опасная бритва, поцелуй, который она не осмеливается отвергнуть, даже когда её тело дрожит от напряжения. Люси замирает, её руки безвольно лежат на коленях, пальцы почти судорожно сжимаются в ответ на прикосновение. В этот момент её глаза бегло обводят комнату, и она на миг ловит взгляд Джека.
Резкий звон вилки по полу раздаётся, как гром среди молчаливой тревоги. Люси вздрагивает, её мышцы напрягаются, и она машинально хочет отстраниться, но Мастер продолжает, не прерываясь, ещё сильнее углубляя поцелуй, словно никого вокруг не существует. Он, конечно, знает, что Джек наблюдает, и это именно то, что он хотел. Демонстрация, полная презрения, чтобы капитан понял: он не найдёт здесь ни союзников, ни поддержки.

Когда Мастер, наконец, отрывается от её губ, Люси ловит рваное дыхание, сдавленное и хриплое.
- Дорогая, отвернись, - мягко говорит он, направляя в Джека лазерную отвертку. Мастер заряжает её слабым импульсом, едва заметным для глаза, но тем не менее, достаточно мощным, чтобы внутренние органы Харкнесса сжались в агонии. Вибрация энергии пронизывает его тело резкой болью. Люси невольно напрягается, её плечи подрагивают. Она делает слабую попытку отвернуться, но взгляд всё равно возвращается к Джеку.
— Тебе стоит быть аккуратнее за столом, — фальшиво сочувствует Мастер, наблюдая, как охранник возвращает вилку на место под руку Харкнесса. — И доесть каждый кусочек, который тебе достался. Если, конечно, судьба Доктора тебе не безразлична. Хотя... - он с циничной улыбкой наклоняется вперёд, — Он будет рад узнать, что ты наконец бросил его. Ровно так, как он когда-то бросил тебя, заставив искать, ждать, умирать. Лететь через временной вихрь верхом на ТАРДИС. Разве это не было весёлым приключением? И очень поучительным.

Закончив и расслабленно откинувшись на спинку стула, Мастер снова нажимает на кнопку лазерной отвёртки, и свет в глазах Джека гаснет в 390-ый раз. Его тело начинает соскальзывать со стула, но жест повелителя времени требует от охранников удержать пленника на месте. Люси сидит неподвижно, бледная и замершая.
— Как ты думаешь, это снова будут три минуты? — спрашивает Мастер у неё почти с добродушной иронией, поглядывая на свои часы, как будто ему это вообще нужно, будто его разум не отсчитывает время наносекундами без всяких измерительных приборов.
— Разве что-то может измениться? — шепчет она дрожащим голосом, с трудом сдерживая слёзы.
— Всегда что-то может измениться, — бормочет Мастер, его лицо освещается внезапным интересом. Теперь, наконец, его внимание полностью сосредоточено на Джеке.

Время тянется, как переплетённые провода нервной системы, искусственно поддерживающие это иллюзорное постоянство, в которое так привык верить Мастер. Даже повелителям времени не избежать начала и конца. Матрица — их нерушимое (почти) полотно, вытканное из энергий временных потоков и тончайших разломов реальности. Пока остаётся хоть малейший след чего-то — будет она. А с ней и они: таймлорды. Он. Доктор. Даже если все их регенерации, изначальные, заимствованные, украденные, будут истощены до последней искры, всё равно останется Матрица, где каждую их молекулу можно будет собрать вновь, как тело, сплетённое из железных жил и перезагружаемых импульсов.
Значит, можно будет играть и играть, и играть снова.

Но даже игроки должны быть наблюдательны. Он учился смотреть, будто биомеханический аналитик, расчленяя всё увиденное на части, чтобы потом собрать в нечто большее — и более извращённое. Но как далеко они с Доктором ушли от того, что их учили в Академии... Иронично. На грани сарказма. Ненависть, словно вирусный код, разъедающий его ядро, толкает вперёд. Всё его прошлое вычеркнуто, и забыто, словно ненужный файл в системе. Но теперь Доктор не сможет просто забыть и бежать дальше. Мастер взломает его так же, как изломанная ТАРДИС вскоре пробьёт последний код своей песни.
Когда вселенная лопнет, словно раздавленный виноград, тогда они станцуют на обломках новой империи таймлордов. На обломках плоти, костей и разорванных сознаний тех, кого они сожгут по пути. Мастер с удовольствием представил бы, как они вдвоём выстраивают этот новый мир — и разрушат его с той же жестокостью.

Три минуты проходят. Но сердце уродца Харкнесса так и не запускается. Мастер целует Люси в щёку, мягко, почти ласково. Его вмешательство в её разум на этот раз очень лёгкое.
– Вот видишь? – голос его почти мурлычущий, но пальцы отбивают холодный счёт по столешнице: раз-два-три-четыре и снова. Эта цепь коротких щелчков успокаивает таймлорда, но вызывает всеобщее напряжение.
– Всегда есть шанс увидеть что-то новое. Может быть, у красавчика был ограниченный запас возвращений?
Вопрос риторический, потому что Мастер знает, что в мозге, сердце и биологическом субстрате Джека сейчас происходит нечто... странное. Аномалия остаётся, тело Джека источает вывернутую наизнанку энергию Ока Гармонии, словно перегруженная машина, но... Харкнесс где-то там. В своей темноте. Может, в замкнутом контуре. Мастер размыкает цепь своей власти, но сколько времени понадобится Матрице, чтобы собрать его по крупицам?

Он успевает потребовать и получить новую чашку кофе от миссис Джонс, отломить кусочек миндального круассана. Мастер слизывает марципан с пальцев, когда чувство искажённой реальности Харкнесса возвращается, как внезапный сбой в системе. Джек дышит. Сердце его снова бьётся.
– Ты задержался, – ехидно бросает Мастер, проникая одним лёгким движением в чужой мозг и анализируя, как новая "загрузка" изменила Джека, но это не приносит удовлетворения. Никаких ответов. Лишь сырой, несовершенный результат, как битый файл. Раздражённый, Мастер резко отодвигает чашку и почти прыжком поднимается, как только капитан доедает.

– Пошли, – приказ, как команда биопротоколу. Все подчиняются мгновенно, почти бездумно: Люси одёргивает платье, охранники выстраиваются в ряд. Спящий до этого Токлафан оживает, взлетая со своего неприметного постамента, и звук его лезвий, точащихся в глубине механической утробы, пронзает воздух. Как осколки стекла, что впиваются в кожу своей бесконечной песней.
Мастер щёлкает пальцами перед лицом Джека, в его голове мелькает образ лопнувшей биологической ткани, разорванных нейронных связей, вмороженных в кристаллы времени, разлетающихся во все стороны, как обломки от взрыва. Но что-то ещё остаётся — не только тело, но и сама структура жизни бессмертного. Таймлорд чувствует это почти так же, как ощущает шаги по звенящей металлической платформе: за каждым движением скрывается не только биологическая машина, но и ошибка, системная ошибка.
— Аномалия, — усмехается он. Его взгляд впивается в Харкнесса, словно он рассматривает деталь часов, которые неожиданно пошли вспять.
– Мне было скучно ждать, пока ты прохлаждался на той стороне, – нараспев произносит Мастер, рукой фиксируя челюсть Джека, словно намордником, – Так что... мне понадобится аккомпанемент, чтобы танцевать. Порадуешь меня?
И этот вопрос тоже является риторическим. Он отпускает чужой подбородок и лениво отряхивает руку, словно стирая с неё что-то грязное и ненужное.

Он смеётся.
- Что-нибудь на твой вкус. Я хочу сюрприз.
Мастер не играет в человеческие игры и не разгадывает загадки. Он ломает игрушки, и Люси - лучшая демонстрация его разрушительного воздействия, стихийной силы, не подвластной пониманию ограниченных маленьких обезьян, которые не видят дальше схожей с ними внешности. Доктор, так долго возившийся со своими друзьями, в итоге будто тоже подцепил излишнюю и примитивную мораль, как заразную болезнь. А ведь когда-то они вместе создавали и убивали, наблюдали и строили временные цепочки, зацикливали и разрывали парадоксы. Как же много они сделали вместе, и ещё больше - порознь, когда Доктор сбежал.
Кощей тогда ещё не поклялся завладеть вселенной любым путём, он просто хотел...
Хотел...
Мастер не помнит точно, чего. Может быть, это знание осталось в базе данных его ТАРДИС, затерянной в пространстве и времени остроумной Ло (жадной, как он сам; опасной, как он сам). Может быть, после вмешательств в прошлое, после всех его смертей, после смерти самого Галлифрея это уже не имеет значения. Барабаны становятся громче, когда он думает о Галлифрее, и это единственная константа в непостоянном, покачивающемся на волнах времени мире, в котором они с Доктором остались вдвоем против вселенной.
Почему бы не бороться с огнём - огнём?

Сейчас Мастер хочет веселиться и праздновать свою призрачную, отданную противником почти без боя, победу каждый день, каждую секунду. И все остальные будут подыгрывать ему, по собственной воле или против неё. На эту вечеринку Доктор не приглашён, хотя он рядом, за кулисами, достаточно протянуть руку...
Мастер не протянет.
Джек поёт, не дожидаясь нового приказа. Он движется петляющими траекториями, отстукивая ритм каблуками вместо музыки, которую можно было добавить к выступлению только что воскресшего капитана. Это вальс смерти, танго на костях, гибель всего живого. Парадокс скручивается вокруг "Вэлианта", вокруг Джека, душит Мастера до белых звезд перед глазами, способными видеть в невозможных для человека частотах и спектрах, видеть всё это красное смещение, хаотичные радиационные всплески внизу.
Он хлопает и кружится, пока все замирают, не зная, что будет дальше.
А потом останавливается прямо перед Харкнессом, тяжело дыша, когда тот заканчивает петь и снова принимается за разговоры. Таймлорд раздраженно морщится и знаком заставляет охранников вновь натянуть цепи. Ладонь Мастера без замаха ударяет по чужому лицу, прежде чем тот передвигает руку на шею Джека.
— Тебе бы действительно не помешал ошейник, — его голос наполняется презрением. Он ощущает это... Нечто тёмное внутри себя, бьющееся в унисон с барабанами в его голове. Доктор сказал бы, что это его пороки, его страхи, но Мастер давно перестал бояться их. Он принял их. Они — часть его, как ТАРДИС, как звёзды, как само время.
Это становится ближе и громче. Всегда на грани сознания, словно Вселенная отбивает этот ритм специально для него.
Но разве он не заслужил эту победу?

Мастер разжимает руку, позволяя Джеку дышать, его глаза смотрят в даль, за горизонт времени, туда, где звёзды умирают и рождаются вновь, туда, где тянется бесконечная паутина парадоксов, которую он сплёл вокруг своих врагов. Он смеётся снова, но этот смех уже не радость, это грохочущее в пустоте безумие, отражающееся внутри человеческих голов.
Его сила в зените, и разрывает его самого.
- Скажи, урод, - он спрашивает неожиданно мягко, интимно наклонившись к чужому уху и нежно поглаживая большим пальцем кадык капитана, - Что ещё ты сделал бы ради Доктора?
Мастер резко отстраняется, вновь щёлкая пальцами. Люси понятливо нажимает на знакомую ей кнопку консоли, заставляя динамики ожить; играет "Four to the Floor - Starsailor".
— Знаешь слова, Джек? — он тянет за цепь, его пальцы уверенно обхватывают металл, и Джек снова оказывается на коленях, стреноженный как зверь. Мастер чувствует приятное напряжение в пальцах, едва заметную вибрацию, — Пой снизу. Это придаст нужный... тон.

Музыка играет впустую, как бьющий в глубине самого Мастера барабанный бой, от которого спасают, и то ненадолго, только грохот, кровь, огонь и железо. Тем не менее, внезапный бунт вызывает новую волну интереса; когда-нибудь точка невозврата будет пройдена, когда-нибудь эти бунты закончатся, и вместо капитана Джека Харкнесса останется только бессмертная оболочка. Мастер видел это сотни раз: всё ломается, все устают, и в конце времен не остаётся никого, кроме его последних повелителей.
- О, расскажи мне что-нибудь, чего я не знаю, - он шипит и щурится, как зачарованная факиром кобра, глядя сверху вниз на коленопреклоненное нечто, нечто неправильное, чудовищно вывернутое наизнанку и зафиксированное таким образом силой Ока Гармонии. Едва Харкнесс воспроизводит самым вдохновенным своим тоном слово "дружба", Мастер давится смехом, прикрывая рот рукой, его лицо мнется и изгибается, не в силах выразить всё то, чего эта милая бессмертная обезьянка думает, что коснулась, проведя с Доктором - сколько? - три или четыре приключения, и увидев только эту милую, героическую маску, под которой столько тьмы, что та могла бы охватить и поглотить всю вселенную, все её самые дальние уголки.

...они дружили, когда Земля столкнулась с другим планетоидом, образовав при этом Луну. Они дружили, когда рассчитывали траектории Парада планет вокруг гигантского Сириуса. Они дружили, когда беспрепятственно парили в разумах друг друга, сплетаясь и сливаясь, забывая, кто касается, а кто чувствует это прикосновение. Они дружили... Если только земное слово было бы способно вместить это, если бы хоть какое-то слово во всей безграничности миров и времен могло вместить их мечты и стремления, их различия, и общность, и желания, и страхи...

Мастер теряет на какие-то доли мгновения Джека из виду, отключается из "здесь" и "сейчас", и видит Кастровальву, и Скаро, и Чёрное сердце, и Галлифрей с ласково-медным светом Пазити, облизывающим мёртвое тело. Всё, что было, и - Матрица упорно щадит его психику и помогает забывать всё то, что не предназначено для глаз, но он знает - будет позже. Эхо других времен отдается болью в каждый нерв, фантомно ноет на коже осторожными поцелуями Теты, которых это тело не знает и не может знать. Теперь Доктор бежит, даже если прикован к инвалидному креслу хрупкостью костей. Он бежит внутри своей головы, а Мастер может только попытаться догнать его, ощущая азарт охоты и хрустящую на зубах обреченность.
- Ты веришь в того, о ком не имеешь ни малейшего понятия, - выцеживает таймлорд сквозь зубы, возвращаясь к самому себе и своей ненависти. Эта гордость в глазах Джека больше не задевает его, но вызывает желание нажать сильнее, ощутить как всё внутри него лопается и горит, и возвращается на свои места. Великолепный антистресс, так люди называют это?

Однако, капитан не терял времени даром, пользуясь заминкой в те несколько секунд, когда Мастер был поглощен сотнями лет своих сложных чувств к Доктору. И в пение натянутых цепей вбивается фальшивая нота, обрываясь одним выпадом. Мастер отскакивает в последний момент, и уже сжимающиеся пальцы солдата, прошедшего несколько войн, с силой царапают его шею над безупречным воротником и модным узлом галстука.
На какие-то мгновения он очарован, он в восторге, в его разуме мгновенный выброс гормонов тревоги и удовольствия вызывает маленький эйфорический взрыв. Мастер смеётся, запрокинув голову, пока потерявшие равновесие охранники неуклюже пытаются натянуть цепи обратно. Люси всхлипывает, подбегая к нему, вставая между ним и Джеком, закрывая своей хрупкой спиной, как живой и желающий умереть, но быть полезным, щит.
- Ты в порядке, Гарри? - спрашивает она шепотом, вставая на цыпочки, не то испуганная, не то пораженная.
Мастер отмахивается от неё, даже забывая разозлиться, что его жена снова использует это раздражающе пустое человеческое имя. Повелитель времени расправляет плечи и указывает звенящему от жажды крови токлафану сперва тех охранников, которые прошляпили выходку Харкнесса и не удержали его руки. А потом на самого Джека.
- Убей его медленно, опасный малыш, - улыбается Мастер, обтирая ладонью шею и заметив затем на пальцах оранжево-алый след галлифрейской крови, - Мне есть, что ещё сказать отважному капитану. Хотелось бы, чтобы он не пропустил ни слова.
Он слизывает с пальцев свою кровь.
- Мне понравилось, - говорит Мастер, пока тело Джека корчится инструментов его с Люси маленького ребенка, закованного в шар, - Очень проникновенно, уверен, Доктор пустил бы слезу по тебе.
Ему приходится присесть на корточки, когда Джек перестаёт держаться даже на коленях.
- Пока тебя не будет с нами, подумай вот о чем: сколько таких верящих в него успело погибнуть? Сколько твоих смертей он допустил? И сколько ещё допустит. Слышишь, капитан? - Мастер повышает голос, но сердце Харкнесса уже не бьётся.

Люси заботливо приносит ему в руки платок, но несколько капель остаются на воротнике алыми точками. Мастер распоряжается убрать лишние трупы, зовёт новых охранников, отправляет свою жену с завтраком для Доктора, который капитан честно заслужил. Он думает о том, как всё зыбко, как его разум расползается, а не растраченная внутренняя энергия отдается дрожью в позвоночнике. Ломать Джека весело, наблюдать как он пытается обтянуть перелом шиной из веры, ещё более весело. И только поэтому он хочет попробовать что-нибудь ещё. Что-нибудь особенное.
Он ждёт, пока ошибка природы сделает свой новый первый вдох.

Мастер смотрит, как соединяются разрозненные части, и как время, избегая надрезанную одежду, залечивает нанесенные капитану повреждения, брезгливо наморщив нос. Первое лицо страны и планеты, в перспективе повелитель обозримой вселенной, вглядывается в кровь и плазму, движущиеся назад в своей временной линии, до момента, когда токлафан нанес первый удар. Его пальцы отбивают один и тот же - постоянно звучащий в нём - ритм. Доктор не разгадал этот стук, и больше никто не смог (и не захотел) сделать это больше чем за девятьсот лет, лучшие умы Академии и всего Галлифрея не понимали, о чем говорит Кощей. Тогда он перестал говорить, конечно же - но сейчас, именно после возрождения в конце вселенной, это стало таким громким и таким всеобъемлющим.
Звук обрел смысл.
Звук что-то значит, и Мастер разберется с этим сам. Но сначала он утолит свою жажду прекрасного и голод по ужасам. Когда-то Тета Сигма решил, что ему нравится бояться? Нет, ему нравится быть кошмаром и пугать других, вот в этом есть своя красота, которую его старый добрый друг тоже рано или поздно увидит.

Мастер подталкивает Джека ботинком в бок, как только различает его дыхание, даже раньше, чем тот приходит в себя по-настоящему и предлагает продолжить, как будто это настоящее свидание, веселая прогулка. Впрочем, для таймлорда это так.
- Ты хотел узнать, что я придумаю, не так ли? - он поправляет галстук на своей оцарапанной ранее Харкнессом шее. Затем оглядывает новых людей, двигает головой небрежно.
- Ведите его за мной.
Мастер не питает иллюзий насчет их лояльности. Лояльность примитивных аборигенов почти любой планеты можно заработать любовью или страхом, независимо от того, сколько у тех голов, конечностей и мозгов. Разумные амебы, слизневидные конгломераты бактерий или люди, нет никакой разницы в масштабах галактик, которые повелители времени тасуют в руках, будто карты, и бросают так и эдак. Если хотят; учителя Академии обязывали учеников не испытывать ярких эмоций и не иметь желаний, но они с Тетой всегда, всегда находили способ нарушить эти запреты.
Они чувствовали.
Им нравилось дружить, а не просто работать вместе. Им нравилось и многое другое; столько интеллектуальных игр, которые человечеству и не снились.

Сейчас Мастер выходит на лётную палубу, залитую холодным солнечным светом и обдуваемую ледяным ветром. Он с довольным видом расправляет руки, оглядывая площадку, предназначенную для посадки вертолетов. Голос, конечно, сдувает в сторону, но таймлорд жестами заставляет подвести Джека к краю, где лишь металлические перила отделяют его от пропасти над Землей, и приковать его здесь.
- Нравится? Под нами ещё минут десять будет Австралия, - небрежно сообщает Мастер, - Знаешь что-нибудь о её коренных жителях? Они используют бумеранги, - один такой (по крайней мере, выглядящий как вырезанный из дерева настоящий раритет) как раз передают в руки повелителя планеты, быстро отходя в сторону, пока тот продолжает беспечно болтать, прислонившись локтем к металлу, - У землян так много поговорок! Эффект бумеранга, например, а? Вот это идея - твоё оружие, если не попадает в цель, возвращается и бьёт тебя же. Гениальный способ ограничения насилия. Не помогает, правда.
Он замолкает и покачивается с каблука на носок ботинок, загадочно улыбаясь в свете бликов света, отражаемых металлом "Вэлианта". Его голос становится вкрадчивым и едва достигает чужих ушей, когда Мастер возобновляет речь:
- Люди так любят агрессию! Они ей поклоняются. Зачем они придумали бумеранг? - легкий вопрос. Он улыбается, вертя примитивное оружие в руках, - Я придумал кое-что другое. Улучшил идею. Теперь бумеранг всегда достигает цели! Разве это не мечта? Смотри!
Таймлорд бросает вещицу, которую мгновенно уносит ветер, а затем нажимает пару кнопок на устройстве, которое использует вместо часов.
- Теперь, собственно, веселье! Как ты думаешь, куда он тебя ударит? - предлагает угадать Мастер, перекрикивая ветер, - Если угадаешь, удар будет только один.