— Марья.

Бодро поправляет осточертевшую «Марию», широко улыбается белыми клыками с ароматом свежести утренней пасты. Будто это первый, а не тысячно первый раз за ее короткую жизнь. Чего на нее эта крокодилица бальзаковского возраста взъелась, да имя лучшей студентки на потоке позабыла? Университетские годы текут быстро, как Волхов в паводок, не время разбрасываться выжившими до конца кадрами, тем более на кафедре криминалистики. Марья протягивает зачетку, не меняя выражение лица; стоп-кадром застыла напускная озабоченность. Приходится быть вежливой и смотреть прямо. Преподавателю, наверное, лет под девяносто уже, одуванчик светлого нимба седых волос пресекает строгий взгляд орлицы. Даже ноздри дергаются при близком общении, навевает воспоминания о цветении, а следом… на весну у Маши страшная аллергия: вся эта пыльца, бесконечный поток запахов, без антигистаминных можно смело пожелать себе любимой смерти.
Но дело ведь не в ней, Бог с ней, со старухой.
«Задела за живое, старая ведьма» — из углов аудитории на Машу скалится страх: убитая жизнь, сгинувшая в стенах родного университета навсегда с позорным статусом преподавателя. Она улыбается этому страху улыбкой барракуды, мысленно сжимая ее до уничижительной черной точки, мини черной дыры имени Ярослава Мудрого.
— Марья Марьяновна, если точнее, да, все документы в порядке.

Ничего, с неё не убудет, повторит и в тысячно первый. Люди народ непонятливый. Надо быть снисходительной к чужой слабости. А еще посещать церковь по субботам, навещать маму, быть вежливой со старушками на лавках. Острые каблуки громоподобно отстукивают «бал Воланда» в святой тишине аудитории. В зачетку можно не заглядывать: конечно же «отлично», иначе быть не может.
Проблемы с именем у нее начались давно, почти с рождения.  Дорогая маман, будучи женщиной эксцентричной, придумала ей имя сама, погадав на большом томе “Народных Сказок”. Отец, моряк дальнего плавания и не поминайте его имя всуе при Марье, считался погибшим, сгинул задолго до родов в “Курске” или покрамсали сомалийские пираты, съев «его сердце». А может и то, и другое. Каждый раз версия у матери менялась. Та будто бы не замечала, что личность отца девочку не интересовала совсем, сменила на матчество при первой возможности и ни секунды не сомневалась, что верно поступила, стоило ради этого пройти круг ада бюрократии. Ради правды. Ради одной ее и стоило мучиться нервами с очередями, неверными номерами и прочими пакостями системы.

За ночь южный ветерок разогнал дождевые тучи и в лужах, что недавно еще были серым противным весенним снегом, весело поблескивало полуденное солнце. Марье хотелось посетить набережную, посмотреть, как похожие на вату облака набухнут, понесут грозы и молнии на Софийскую, смоют грязь и серость, оставив холодную пронизывающую чистоту, а ночью холод превратит улицы в каток, не жалея костей жителей. Весна еще не набрала полную силу, а значит есть время отдохнуть от аллергии и просто постоять под ледяными каплями раннего весеннего дождя, вздохнуть от отступившей зимы и еще не взявших за горло экзаменов. Но мысли Марьи были далеко от родных мест. Все в знакомом пейзаже внушало ей непонятную тревогу и тоску. Может, потому что она уже попрощалась с родным городом и теперь смотрела на все с ноткой еще не свершившегося предательства? Сердце ее рвалось в Москву. Еще не поздно получить хорошую практику, чувствовала, что сможет, и покоренная столица смиренно ляжет под ее купленный с годовой стипендии каблук. В Марье с каждым днем черпалось все больше и больше сил за свою судьбу. Пока жизнь ее не была кончена в тихом спокойном как гробовая доска Новгороде, где и преступлений толком не свершалось. И это хорошо? Хорошо же?  Но почему так неприятно свербит под ложечкой, будто она упустила что-то важное. Что?

Ключи со звоном падают на журнальный столик. Сапоги совершенно по-детски брошены в разные стороны темной парадной. Пальто опрометчиво бросается на крючок и падает мимо. Она нарочно разворачивает журнальный столик с открытым ноутбуком от окна, некогда любоваться на красоты любимого города и отвлекаться. На задний фон, хм, огромная плазма с новым выпуском новостей.
Марья как-то медленно, с оттягом прокручивает материалы по делу Головкина, неохотно щелкая мышкой. Ее все время отвлекает раскрытая рядом с ноутбуком коробка конфет и бутылка вина, взятая без спроса владельца, она поставила ее ниже уровня глаз, на пол. Надо бы сходить за бокалом, не быть по всем меркам матери свиньей, но Маша делает глоток прямо из горла при упоминании очередных военных преступлений в Палестине.

— Громче, — хмурится она, не замечая, что говорит сама с собой, тянется за пультом, выкручивает громкость диктора почти до максимума, за поставленной женской речью стараясь вслушаться в взрывы и полный праведного гнева вой, — не слышно ни черта.

Отредактировано Marya Morevna (2024-11-06 09:45:03)

Не знает время равномерности.
Столпы информации вперемешку с громким голосом диктора обволокли ее информационным коконом. Пространства вне этой гостиной, вне экрана с разбомбленной Палестиной не существовало. Выпуск кончается, один, другой. Яростные щелчки пульта; Французский сменяет испанский, затем иврит, в какой-то момент слушатель переходит на новости на арабском. Противная трель мобильного нагло проигнорирована. «Мама». А потом очевидное «переживает». Марья не отзванивалась целую неделю, целую вечность в понимании эксцентричной, но любящей дочь обычной женщины из плоти, и крови, с сердцем, которое все еще почему-то волновало ее неполноценную «на телячьи нежности» дочь. В глазах отблеск экрана, со всей его безобразной откровенностью во лжи и в правде: как завороженная, бормоча тихие фразы на незнакомом ей арабском языке под странный глухой звон не то от акустики, не то от соседей сверху.
«Чтоб их вороны разодрали.»
— Редко благо конкретное сосредоточено в благе общем.

Не было его и между ней и ноутбуком, Маша придвинулась ближе, грозя вконец испортить себе зрение, намеренно «убивая лишнее» в пространстве вокруг. Факты, данные, все проскальзывало сквозь нее с отрешенным интересом. Вспомнился крестик, послушно повешенной сердобольной верящей в эзотерику, астрологию, мистицизм и все это разом матерью на бледную грудь тогда еще ребенка. А Марья и не снимала. Сама не знала почему. Надо, так надо. В ее жизни все происходило «как надо». Решались сложные вопросы, находились нужные люди, проходились темные переулки без ущерба [для ее] здоровья. Однажды, сама не своя от странного чувства, она как завороженная смотрела на поножовщину двух знаменитых новгородских банд. Конечно, не попавшись в местную сводку новостей.
Все-то ей сходило с рук, как с гуся вода, да и только.
Константин Матвеевич был одной из этих странных, само собой разумеющихся вещей. Он просто существовал в ее жизни, Бог, а может и чёрт знает сколько, не вызывая вопросов ни у привередливой и склонной подозревать всех и вся Марьи, ни у ее тревожной матери. А других родственников, чтобы заподозрить неладное, у девушки не было. Да и с чего бы? Инстинкты редко подводили Машу, а она скорее к нему повернется беззащитной спиной, чем к родной матери.
Та зажала серебряный крестик ледяными ладонями, какой горячий, будто от ее вечно мерзнувшего тело можно так нагреться. — Зачем человеку высшее силы, Сатана и прочая нечисть, когда он сам страшнее любого зверя.
Звон усилился, сквозь странное бормотание и крик ведущего, пришла догадка.
Расслабленная улыбка пожирательницы благ этой жизни не доходит до глаз, когда Марья Марьяновна наконец открывает эти железные двери с таким тяжелым стоном будто это не вполне современное жилье, а ворота в «замок ведьм». Холодные внимательные льдинки с черной точкой зрачка следят за его реакцией. Легкая фамильярность, даже не шпилька.
«Ну. Что же ты предпримешь?»
— Здравствуй, Костя.

На карнизе окна хрипло закаркала ворона. «Черные вороны — черные вести». Марья отвернулась к окну, разглядывая чудную птицу вместо темных тяжелых облаков, в любой момент готовых обрушиться на город. Передышка на резкий порыв распахнутого нараспашку окна. Пауза в ее молчании затягивалась, надо было срочно придумать что-то… что-то имеющее хоть отдаленный смысл. Звуки складывались в резкие каркающие, как ворона на подоконнике, слова.

— Как давно? — Можно не оборачиваться, в этом взгляде она давно выучила каждую деталь. От наклона головы, до холодных внимательных глаз. Привычный озноб по коже пробирает ее до костей. Обернуться бы, спросить прямо, неужто это у нее, у Марьи ныне и по паспорту Марьяновны, не хватит духа? Кусочек ветчины подносится к клюву птицы на длинном выкрашенном в черный ногте, она не меняет наклона головы, давая черному клюву щипнуть бледные пальцы до крови. — Как давно ты в Новгороде?

Скрип ключа в обычном замке двери совершенно обычной квартиры ощущается иначе. Марья пересчитывает повороты: первый, второй, третий, сухие узловатые пальцы Константина почти невесомо шелестят, колдуя над дверью, три поворота, чтобы закрыть герметичную дверь бункера «нехорошей» новгородской квартиры с нею вместе внутри.
«Будто пауки в банке, — невольно думается ей, ощущая странную горечь этой мысли на самом кончике языка, — того и гляди наружу полезут.»

В квартире достаточно холодно и голые марьины ноги ощущают каждый сантиметр плитки, соприкасающейся со стопой, но воздух странно густой и напряженный, и ее беспокойно бегающие мысли с момента, как Могилев позвонил в проклятую дверь, отвлекал неудобство на себя.

— Это ничего, — говорит она, а потом тянет губы в холодной острой как лезвие ножа улыбке, — в холодильнике есть прошлогодний сыр, увы, ветчина досталась воронам, прожорливые они твари,  — она щебечет словно птичка, но звонкий ее девичий голос скорее напоминает карканье стаи наглых ворон, — ты ведь, Могилев, и святым духом питаться можешь, а они звери живые из плоти, и крови. Жаждут мяса.

Странная комичность ситуации чувствовалась обоими, да только Марья еще не осознавала в полной мере насколько глубоко подноготная их кухонной сцены спустилась вниз. Ровно на два метра, чтобы спустить под вырытую землю и захлопнуть крышку гроба.

— Давно ли что? — Темные брови делано скользят вверх, но взгляд, все такой же холодный, внимательный не выдает ни грамма удивления, ни толики смятения. Он поразительно расчетлив в своих прогнозах. — Может ты хотел сказать «когда» или лучше: «где»?
Снова молчание, достаточно затянутое, чтобы скормить воронам еще пару кусочков мяса вместе с собственной проступивших на пальцах кровью.

— Плохо, — искренность дается ей легко, в отличии от вздоха. Тяжелого, будто на ее тонкие, закутанные в темный шелк плечи опустилась тяжесть бытия этого мира. Маша вновь отворачивается к окну, вглядываясь в очертания грозовых туч. Наметившиеся молнии вот-вот перерастут в настоящее оружие точечного поражения, шальным прикосновением убив кого-то из зевак, не успевших найти укрытие под крышей. Ветер, не набравший еще силу скидывать крыши и карнизы с домов, порывами вздымает ее темные волосы, ледяные брызги летят в бледно-мертвенное лицо, озаряя его вспышками первых молний, — будто кто-то грудь стиснул железным прутом; ни вздохнуть, ни выдохнуть.

Она вновь взглянула на мужчину, восседающего на ее стуле так, будто это он хозяин этой собственности вот уже тысячу если не больше лет. Каждой чертовой комфорки и дурацких тапочек, что она когда-то купила ему, потому что полы в этих хоромах ужасно холодные. И ножа в ее руке, и плитки, обжигающей холодом пятки. И ее в том числе. Очередным нулем к многозначной сумме вынужденных трат. Помолчав немного, чтобы сглотнуть ком эмоций и протолкнуть его в горло, Громова продолжила, в очередной раз замечая особенность Могилева вытаскивать из нее правду даже тогда, когда она не очень этого хотела. Или наоборот — жаждала.

— Тревога накатывает будто огромная волна. Вот-вот обрушится на меня и не выплыть, не выбраться... унесет меня на дно к «царю морскому».
Марья наливает себе вина. Наливает и Константину, монументально ставя перед ним бокал с кроваво-алой плеснувшей за край жидкостью.
— Какая же я дур-ра, — за окном становится совсем темно от тяжелых, наплывших к домам туч, Марья не замечает этого, когда трескуче совершенно искренне смеется под раскаты грома. — Мне тесно дышится в Новгороде, Костя. Я хочу в Москву.

Отредактировано Marya Morevna (2024-12-20 23:09:33)