Каждый раз, как Рамси покидает Винтерфелл, чтобы увидеться с тем или иным лордом на его земле, Сансу посещает Робб. Её мёртвый брат стоит там, на границе зрения, и праздничная рубашка тонкого южного полотна, каких он отродясь не носил в Винтерфелле, вся испятнана алыми отпечатками ладоней, а Иные, пришедшие с белым ветром, целуют замок в глаза, заволакивая слепнущие окна ледяными бельмами, и стая голодных зимней бескормицей воронов зовёт Сансу по имени. После коронации и присяги эта земля уже не будет их, говорит себе Санса, нам надо только продержаться до коронации... но Робб — Робб получил присягу тоже. Все они присягнули ему, а потом убили его, убили его беременную жену, убили маму... Она не находит себе места, поминутно проверяет время и забывает, смертельно забывает свои обязанности; возвращайся скорее.
Возвращайся невредимым.
Она тайком, сберегая своё одиночество, спускается на псарню (её маршруты больше не прочерчены заранее, как у заводной игрушки), садится, обнимая колени — здесь она чувствует близость к Рамси — и шепчет: он скоро вернётся. Я тоже жду. Мы дождёмся.
После всех потерь она по-прежнему полна суеверного чувства, что интенсивность ожидания может уберечь.

Теперь, когда им предстояло посетить Кархолд вместе, Робб ходил за ней по пятам след в след, уперев синие глаза в её затылок. Дыхание давно умерло на его губах, но её шелковистые, уложенные стилистом ещё в утренних сумерках локоны шевелились сами от его близости. Ничего не случится, твёрдо внушает себе Санса. Рамси всё контролирует. Они так боятся его... и правильно делают. Я не дам своему страху испортить всё дело. Я буду очень спокойна, полна благородного достоинства и покровительственной благосклонности... буду его короной, как ему нужно, буду дочерью Винтерфелла, вверившей ему Север. Я заставлю Харальда Карстарка принять это.
(Она стряхивает ужасную фантазию, преследующую её, как навязчивый кошмар: жарко натопленный чертог, накрытый стол, оживлённые разговоры, Рамси щурит глаза, вольготно смеётся, разговаривая с кем-то, она расслабленно раздумывает, не навредит ли её близняшкам лишняя порция еды, ведь они сидят уже так долго — а потом их просто расстреливают очередью... или в дверь прилетает граната... или кто-нибудь стреляет Рамси в затылок. Или им обоим.)

Нет. Это просто посттравматический синдром; ей объясняли, ведь её осматривают каждый день и каждый день расспрашивают, что её беспокоит. Она уже давно перестала чувствовать себя при этом отчуждённой от собственного тела, привыкла и даже рада, что её беременность отслеживается так пристрастно; но про свои страхи не рассказывает. Мейстер говорил ей это сам — вы можете испытывать навязчивые воспоминания или страхи, миледи...

Это просто травмирующий опыт, это пройдёт.
Рамси сосредоточен тоже, Санса целое утро видит его острый, тяжёлый взгляд, точно через прицел, глаза блестят, лицо собранное — и её успокаивает его готовность, успокаивает и восхищает, и она наслаждается, одеваясь под этим взглядом. Ей так ценна каждая минута единения. Во время этого визита ещё нужен траур; это покажет верность традициям и не будет выглядеть вызовом Карстаркам, ещё рано, говорит она, проверяя свои слова чутким вопрошающим взглядом. Нам надо удержать равновесие до весны, да? Да? Санса одевается в глухое чёрное, делающее её статной и неприступной, лишь в волосы вдевает гребень, больше всего напоминающий небольшой венец — ажурное переплетение чёрных металлических нитей, густо унизанное тёмными каплями гранатов.
Он идёт ей так, будто сокровища Болтонов делали на неё.

Наверное, это и есть венец из тех времён, когда Красные короли боролись с нами за Север;  венец, надетый кем-то из Болтонов на голову своей красной королевы или любимой дочери. Теперь, после смерти лорда Русе, узнать точно можно будет только в Дредфорте или на исторической кафедре в Белой Гавани. Когда-нибудь Санса узнает больше о доме, которому принадлежит теперь. Когда-нибудь, когда время сменит безумный галоп на сонную поступь. Сейчас она расслабленно, доверчиво улыбается, глядя в зеркало — любуясь собой в отражённом прозрачном взгляде за своей спиной.

Настоящей зимой лёд бывает крепче железа.

Так поздно расцветающее в своей мгновенной пронзительной красоте зимнее утро льётся в окна; внизу ждут машины — бронированный лимузин, выглядящий как респектабельная акула, окружённая рыбами-лоцманами охраны; мягкий салон настолько герметичен, что вместо окон экраны. Санса уже заранее чувствует, как жестоко её будет укачивать, и не уверена, что к вечеру сможет подняться с суперкомфортного сиденья своими силами. Она как раз грустно думала об этом, когда Рамси объявляет, что всё же вертолёт, и Санса так обрадовалась, что засмеялась оживлённо, с облегчением, бросилась к нему обняться — и слегка испугалась чрезмерной непосредственности.

Испугалась что-то нарушить, заглянула в глаза. Меня так укачивает в машинах.

Перед вылетом она забегает к Рикону, чуточку нарушая его расписание, высокая, нарядная, обнимающая его так нежно. Её брат ещё проводит свои дни в палате, и Санса балует его, как может, прибегая к нему тайком от своей свиты. Санса рассказывает ему о причинах неурочного визита: они с Рамси улетают с визитом в Кархолд, завтра они уж точно должны быть дома. Ни с кем не разговаривай; никуда не выходи. Она целует его в щёку, сжимает его руки. Рикон смотрит на неё серьёзно, почти испуганно, и говорит: возвращайся скорее — так, будто хотел сказать другое.

А Алис не напугана; Алис чуть не плачет, когда Санса обнимает и её, уже нарядившуюся перед поездкой, и просит смотреть за девочками в оба глаза, пока её нет. Это всё он! - сквозь зубы цедит Алис, и её серые (кар)старковские глаза яростно сверкают, хотя ещё не так давно тайно холодеющей Сансе казалось, что она смотрит на Рамси не так уж яростно (так сложно скрывать свою ревность от всех; так невыносимо, недопустимо испытывать что-то плохое к зависящему от тебя человеку). Остановись, пожалуйста, настойчиво просит Санса. Сейчас ты нужна здесь, нужна нам обоим. Нужна Северу, поверь мне. (Я говорю как отец, думает Санса, вот как мы становимся ими). Что мне передать твоей маме?

В лётном парке Винтерфелла (настоящая авиабаза находится чуть дальше, в Волчьем лесу) серебристые птицы её отца, вместительные, спокойные, рассчитанные на комфортные путешествия, стоят вперемешку с болтонскими хищниками. В мирные времена вертолёты оценивались по надёжности и комфортности, а теперь на первом месте военная безопасность, и личные машины Болтонов сошли с верфей военных заводов, оснащённые новейшими системами, не дающими ослепить их. Те и другие не просто из люксовой линейки, а собраны под заказ, но в остальном совершенно разные — у них разное назначение, разные очертания, разный цвет; Санса чуть улыбается этой разноголосице. Это больше не  рвёт ей сердце; это становится нормальным, должным.
(Боевая техника Робба осталась в Риверране, в Близнецах, размётана теперь по Речным землям... совсем как его тело...)

Они летят на северо-восток, отклоняясь лишь, чтобы обогнуть Одинокие холмы. Север раскидывается под ними белой пустошью с россыпью деревень, стягивающихся в созвездия городов; и в каждый дом за последние годы заглянули Ланнистеры, забрали отцов и сыновей, забрали хлеб изо рта детей. Родная земля, плоть и кровь, как одно большое тело, давшее жизнь каждому из них. Земля, ради которой делается всё это, приносятся бесчисленные жертвы; сама Санса живёт с этим грузом, связывающим её с Севером не цепями — пуповиной, и каждое поколение её семьи жертвовало, как любой обычный северянин, и это единство составляло основу преданности.
В основе всего лежит жертва.
Все они рождались из этой земли и в неё уходили, и бесчисленные живые голоса, весь груз надежд, тепла глаз и горячих слёз жил, смеялся, плакал в этих камнях и этом снеге. Она сама готова заплакать от любви и нежности.
- Так красиво, - доверчиво говорит она Рамси, сидящему напротив, через столешницу тёмно-красного палисандра, отделанного так, чтобы ещё хранить природный аромат розы. От нежности к мужу дикция чуть плывёт, слова выговариваются мягко, почти по-детски. Чуть погодя Санса сверкает влажными от эмоций глазами, возвращается к тысячу раз проговорённому — к южанам, презрительно кривит рот, говорит чётко: - Им ведь только выпотрошить Север надо. Не может быть, чтобы уж теперь кто-то этого не понимал.
И снова смотрит.
- Север, - шепчет Санса. - Я всё никак не наемся, понимаешь? Я так долго жила вдали от него.
Салон хорошо звукоизолирован, и кричать не приходится. Телесного цвета отделка делает вертушку изнутри светлой, воздушной, едва светящейся розовым, как будто машина вывернута наизнанку. Массивное кожаное кресло уютно обнимает Сансу, ремни безопасности она старательно застегнула под тяжёлым взглядом мужа, и всё не может оторваться от снежной равнины, бесконечного простора Белого ножа и... да, из-за этого крюка они пролетали прямо над Дредфортом. Санса смотрит жадно. Всё поменялось в её жизни. С такой высоты не разглядеть, но она знает — там, внизу, замок расцвечен болтонскими знамёнами.

Она всё ещё напарывается на это видео, как будто сеть ищет способ сделать ей больно — как спускается волчий стяг над Винтерфеллом... когда Теон привёл на Север море. Санса каждый раз следит за движением так, будто его ещё можно остановить, напряжённо, с безмолвным, обречённым бешенством, глазам горячо и больно, кровь стучит  в висках, лицо медленно опускается вместе с полотнищем; конец.
Не всегда так было, но теперь болтонское знамя возвращает ей душевный покой и чувство гордости. Попробуйте-ка с этим что-нибудь делать, что-нибудь сделать с нами.

Теперь и ты волк из Винтерфелла, думает она, и там, в глубине души, шевелится страх: неужели это я втравила тебя в это, неужели это из-за меня ты выбрал бросить вызов Ланнистерам? Но ты не будешь одиноким волком, не будешь один против всех. Люди полюбят тебя, они уже готовы, мы видим это по опросам, по тому, как идут дела на местах, а лорды... Им придётся.

Когда вертолёт касается земли, Сансе кажется, они как будто возвращаются в реальный мир. Она хотела бы сейчас оказаться дома, вдали от рисков, от суеты, от неизвестности, но её дом теперь рядом с Рамси. Он так меняется — меняется его лицо, его походка, разворот плеч, он с лёгкостью внушает уверенность и так притягивает её к себе. Санса неловко, явно опасаясь спускается по скелетообразной, блестящей хромом лесенке, с силой хватается за руки мужа.
Парадная дорожка не расстелена под их ногами, не видно ни почётного караула, ни даже признаков неформального протокольного радушия.
- Гостеприимно, - тихо комментирует Санса, а её сердца касается страх.
И гнев.
Им всё мало! Разве Карстарки не получили налоговые каникулы, под предлогом дара Алис за то, что почтила их визитом, а на самом деле — чтобы в наступившие холода покрыть расходы на энергию и не остановить ни одного цеха? Ведь Северу надо пережить зиму и не потерять ключевые производства, а сколько их! Разве не были преданы забвению все художества Карстарков во время войны пяти королей? Они раз за разом возвращались к этому с Рамси, тасуя живых и мёртвых лордов, как карты, Санса действительно писала имена на линялом разноцветье офисных стикеров и раскладывала на тяжёлой снежно-серебристой парче покрывала в разных порядках — так ей легче было думать, пока Рамси не стряхивал эти пасьянсы на пол.
И Санса освобождённо переводила дух и улыбалась ему своей доверчивой, вверяющей себя улыбкой, предназначенной для него одного.

Вассалы вассалов, меньшие вассалы и ещё меньшие, скованные верностью лишь непосредственному сюзерену, весь этот средневековый карточный домик, пронизывающий жизнь Севера сверху донизу, владеющий заводами, и скважинами, и шахтами — слишком много ступеней между лордом Винтерфелла (скоро королём) и людьми. Это у аристократов претензии и к Роббу, и к Рамси, это они думают, что Север хорош только при определённых условиях, а не сам по себе. Даже сегодня, когда все карты на столе и все знают, что Железный трон хочет одного — удушить и выпотрошить Север, они по-прежнему думают лишь о своих обидах, а не о том, как сохранить и накормить людей.

- О-па... - гвардеец Рамси, тот, что повыше, кажется, даже не размыкает губ, говорит углом рта. Все они пристально смотрят на то, как существенно вооружены встречающие. Санса чувствует, как сгущается воздух.
- Добрый вечер, сука, - так же тихо и саркастично отзывается другой. - Хорошо же сидели.

Санса выпрямляется ещё сильнее. Это вызов, и никак иначе читаться не может, думает она; для этого он захотел увидеть нас? Чтобы бросить вызов? (Она почти слышит крик «понеслась!..», с которым всё начнётся). Гнев делает её лицо очень чётким, каждая чёрточка напружинена, глаза сияют, но выражение ровное и почти равнодушное. В чёрно-белом мире Кархолда она вновь окружена красным сиянием; изящная гранатовая сетка полукружьем охватывает уложенные на темени волосы, кудри обрамляют лицо, сбегают по плечам.

Она так привыкла никогда не давать волю своему гневу, всегда переключаться на страх.

- Здравствуй, родич, - Санса чуть подаётся вперёд, так и не отойдя от Рамси; она бросается в эту разверзающуюся между ними пропасть, готовую поглотить все их начинания, но делает это с аккуратностью, отрицающей всякое отчаяние, и тоже направляет удар в слабое место. - Кузина Алис передаёт свою любовь тебе и матери.

Санса делает паузу и через силу улыбается Харальду Карстарку.
Человеку, чьих младших братьев убил Джейме Ланнистер.
Чей отец лил кровь львов как воду.
Чьего отца казнил Робб.
Лорд Харальд принял сторону Русе Болтона только потому, что третьего варианта у него не было.
У него же не мог появиться третий вариант?

- Сейчас она старшая над гостями Винтерфелла. Это достойно того, чтобы запомнить? - спрашивает она с напором и, ловя момент колебания, ломает грудью лёд, шагает наконец к нему, говорит как ни в чём не бывало: - Я дождусь моих поздравлений?

- Леди Санса, - Карстарк сдаётся, облапивает Сансу медвежьим объятием, лицо немного смягчается, оглядывает её. - Будь я проклят, ты выше моего старшего. Поздравляю, - он говорит это через силу, не в силах противиться той реальности, которую навязывает она, дочь Эддарда Старка, волчица из Винтерфелла. Женщина, которую он знал лишь ребёнком.

(Будешь проклят, если выкинешь что-то.)

Он сухо кивает Рамси, не выдавив больше ни одного слова по поводу пополнения в болтонском семействе, но приглашает их быть гостями довольно спокойно.

Санса чувствует облегчение, хотя всё ещё идёт не так, как надо; она надеется изменить ситуацию маленькими шажками. Сейчас она расскажет, что без красавицы Алис как без рук, повосхищается его сыновьями и красотами Кархолда, Рамси подтвердит выделенные преференции и обсудит пути решения накопившихся проблем, и Карстарк, как полагается, растает. Это всегда работает.

Она рассыпается в комплиментах кузине и замку, когда они проходят с вертолётной площадки в герметичные двери. На мгновение их оглушает тепловая завеса, и зима остаётся снаружи. Пусть только скажет, что он там хотел сказать, думает Санса.

(Какое счастье, что Рамси решил оставить Алис дома.)

Они прибыли значительно раньше, чем их ждали, но скоро оказывается, что замок полон гостей. Карстарк провожает их в чертог, украшенный серебряными солнцами, где спешно накрывали быстрые закуски, чтобы скрасить ожидание обеда — солёный лосось, холодец из лосятины, травяной чай для леди. Леди, к слову, была здесь всего одна — сама она, зато через разные двери в чертог начали заходить вассальные лорды Карстарков: Мосс, Моллен, Эшвуд...

А ты вернёшься? - вот что хотел спросить испуганный Рикон. Теперь это я — беременная жена, да?

- Ух какая выросла! Нед расстарался на славу с тобой, а, леди? - древний, как собрание сочинений забытого классика, Арнольф Карстарк, двоюродный дед лорда Харальда, задорно смотрел на Сансу снизу. Он был в инвалидном кресле уже четверть века. Бессильные колени прикрывал плед в чёрно-белую клетку.

Санса неожиданно для себя самой рассмеялась и, как полагается — они же были роднёй — поцеловала старика в морщинистую, испещрённую пигментными пятнами щёку.

- Вы умеете сделать комплимент, лорд Арнольф, - старик не имел права на титул лорда, но так звали его все из уважения к возрасту.

- Ты-то тоже небось постарался? - продолжил старик, глядя теперь уже на Рамси. - Слыхали, слыхали. С пополнением. Смотри-ка, вылитый Русе.

Санса покраснела и беспокойно взглянула на мужа.

Есть здесь она не могла, но травяной чай пригубила для нормализации обстановки и неожиданно сильно обрадовалась лимону. Захотелось свежего, острого, кислого -  так сильно, что свело скулы. И посреди всего этого уже пугающего её дня, в крошечный промежуток она бросает взгляд на Рамси и говорит едва слышно своим особым, размягчённым тоном, свидетельствующим об интимности сообщаемой информации:
- Кислого хочется. Просто ужасно хочется. Кажется, это первый раз.
Кажется, это первый раз, когда её беременность проявляет себя чем-то, кроме показаний приборов.

Полузабытое чувство касается Сансы мягко, как тёплое одеяло — как будто материк её детства дотягивается до неё со дна океана. Лорд Харальд смотрит на неё, как взрослые смотрели тогда, в прошлом — с умилением и лаской просто за то, что она есть.
Она же здесь среди родственников («среди лоялистов Старков», как называется это в её жизни теперь, формулировка звучит в столовой Винтерфелла, древнем Великом Чертоге, украшенном траурными бордовыми розами или гвоздиками, бледными, как капля крови в воде, если ситуационный центр не обедает на месте, не отрываясь от гигантских экранов, клавиатур и стопок бумажных подшивок).
Она была в своей семье.
Здесь бордового не было. Со смерти лорда Русе прошло порядочно времени, официальный траур для кланов Севера давно кончился, но, как подобает, их встретил небольшой намёк на него: шторы подобраны траурными лентами, на  сдержанно-серых скатертях аскетичный холодный фарфор и белоснежные цветочные островки. Санса любовалась мелкими северными розами, сияющими в своих тёмно-зелёных листвяных гнёздах. Траурные ленты аккуратно схватывали полотняные салфетки, обвивали вазы. Зимнее солнце Карстарков алмазно блистало на стене; цвета льда, набранные заново уже знаменитым мастером прошлого века из драгоценного стекла, золота и перламутра, переливались и дробились искрами в морозном свете. Лорд Моллен в своих тёмно-зелёных гербовых цветах, удачно совпадающих с пост-траурным этикетом, и чёрной лентой на рукаве беседовал с Сансой о том, как они справляются с нынешней зимой в своём лесном хозяйстве — дружелюбно, почти мягко. Успокаивающе.
Здесь никто не смотрел на неё с требованием. С презрением. С сожалением. Она уже бывала с Рамси в нескольких северных замках, но впервые почувствовала нечто странное — как будто теряет ощущение верха и низа, проваливается в... тёплое спокойствие. (Ей так страстно хотелось, чтобы их с Рамси миры совпадали не только в Винтерфелле). Здесь их усадили за  круглый стол — редкость для встреч не в кругу семьи. Для Рамси и лорда Харальда приготовили высокие резные кресла, по-средневековому тяжёлые и торжественные, выделяющие полюса стола, остальные сидели на одном уровне, подчёркивая деловой характер приёма. Ей тоже поставили красивое кресло, без возвышения, но очень удобное. В центре стола стояла небольшая статуэтка, всего одна, отражая сдержанность встречи. Это было миниатюрное, искусно вырезанное из камня чардрево, оттенки ствола мягко бликовали, как бы прорастая из серой скатерти. Крона мерцала алым, венчая древо так же, как гранатовый гребень в волосах — саму Сансу.
Всего два мазка красного.
Санса наконец взяла ещё тёплый, пряно пахнущий мёдом хлебец с таким же тёплым маслом, надкусила хрустящую корочку. Кусочки брусники и горной груши раскрылись на языке памятью о лете, сладким солнечным лучом. Рамси сидел рядом, надёжная константа в её жизни, и Санса послала ему улыбку, предназначенную лишь для него: всё хорошо. (Она чувствует, что он взведён, как натянутая струна, и так хочет передать частичку охватывающего её покоя). Она представляет, как вкус тёплого хлеба вплетается в её кровь, достигает их спящих детей. Мысль о них, нескончаемая, драгоценная, текла в ней, как тайная река, не прерываясь, окрашивала её лицо нежным светом, скрытой истомой. Как будто Санса несла в себе теперь тайный оберег, скрытую гарантию от мироздания, что всё будет хорошо.
Здесь, где все смотрели на неё — она чувствовала — как на найденное дитя, тень Робба отступила от неё, рассеялась в тепле.
***
Раньше его пренебрежительно называли зверёнышем, а теперь - зверем. Он вышел из подспудного хаоса, всегда прячущегося в позорной изнанке жизни, как зверь из океана. Теперь этот хаос играл ему на руку. Тайминги порушены, с умом простороенный план приходится менять на ходу, скрывая растерянность и торопливость.
И Алис осталась в Винтерфелле.
Когда они вышли из вертолёта один за другим, бастард, его мясники в погонах, дочка Неда и — всё, Харальд похолодел. Его сын был при нём, но генетическое заболевание делало мальчика непригодным для наследования Кархолда, а Алис... Алис гостила в Винтерфелле. В тех самых гостях, где ешь не ты, а тебя. Он всматривался в лицо Сансы, когда она говорила о его дочери; кажется, она не лгала. Кажется, Алис пока благополучна.
Вот они сидят рука об руку, дочурка Неда и болтонский бастард, и одно это сочетание как пощёчина. Санса сейчас выглядит совсем как Кет, нереалистично улучшенная этими женскими приложениями-игрушками, Кет, едва прибывшая на Север — та тоже прибыла тайком, посреди войны, только Талли несла первенца на руках, а малышка Неда — под сердцем.
Это проблема, и это — решение. Значит, у Дредфорта есть наследник, дом устоит, хаос не поглотит систему, какой бы она ни была. А девочка ещё может вернуть в Винтерфелл кровь Старков.
Племянница всё ещё была такой, как почти восемь лет назад, во время визита Роберта. По углам ворчали, что Ланнистерша откусила ему яйца, хотя все отлично знали — на самом деле они отданы в залог Тайвину. Отец шумно возмущался долгами короны. Рион — старший брат Харрион, наследник Кархолда — с умным видом кивал, он всегда поддакивал вышестоящим, боясь случайно ввязаться в спор. Нед и Торрхен, младшие братья, вместе со старковскими волчатами запускали тогда ещё не запрещённые дроны над винтерфелльским двором, должно быть, подглядывая в окна к бесстыдным ланнистерским фрейлинам.
Недова Санса была тогда совсем ребёнком, хорошенькая, как кукла с витрины, сплошные оборки, локоны и голубые глаза. Дети Неда с рождения были отмечены этой печатью, пронзительными синими глазами смерти. Проклятие обошло только малютку Арью и бастарда. Когда от обеденного стола винтерфелльского чертога поднимали взгляд эти четыре пары детских синих глаз, Карстарка мороз по коже продирал. Теперь все эти синие глаза вытекли, ушли в землю, и только Санса пока ещё жива.
Санса подняла глаза, не улыбнулась, но Карстарк ощутил укол в сердце: это был взгляд Тихого Волка. Из-под ледяной корки как будто солнце выглядывает: сейчас мы решим всё миром, честь и милосердие будут соблюдены.
Его Алис всегда любила бывать в Винтерфелле. Дружила она с Арьей, похожей на неё, как родная сестра, считала Сансу маменькиной дочкой и, как каждая северная девочка, была влюблена в Робба Старка. А он в ответ отрубил голову её деду.
А маменькина дочка досталась сумасшедшему мяснику.
Тогда невозможно было представить, что всего через год мирная жизнь канет в преисподнюю. Малыш Нед войдёт в личную гвардию Робба Старка; вскоре Джейме Ланнистер убьёт его в Шепчущем Лесу, а ещё через полгода задушит цепью Торрхена. Харрион в это же время докивается и, когда Русе Болтон пошлёт его с полком Кархолда к Сумеречному долу, пойдёт как миленький куда сказано, где все они и сложат головы. Это Харальд понял позже, когда перед ним, единственным семейным Карстарком, оставленным блюсти интересы Кархолда, раскрылось, что всё это время делал Русе Болтон.
Трудно передать словами, насколько Харальд Карстарк ненавидел Русе Болтона — ненавидел, но отдавал ему должное. О, то был мастер старой школы, как Тайвин Ланнистер, как старик Аррен. Он плёл свою паутину десятилетиями, и Харальду теперь было очевидно, что он строил. Он возвращал на Север порядок и предсказуемость. То были титаны, на чьих плечах покоился мир, те, кто был готов к любым уступкам и непредсказуемым союзам во имя стабильности. Все были без ума от Молодого Волка, а тот бил и бил по стране, как обезумевшая болванка, и тогда Русе достал для него свой знаменитый болтонский клинок.
Ублюдок Русе с самого начала был разрушителем, чистым хаосом, ошибкой в системе, пожравшей её самое. Он должен был сгинуть сразу за своим отцом, который единственный держал всё на своих плечах. Эмиссары от Болтонов связались с Кархолдом в ночь смерти Русе. Болтонский штаб управления, на ходу переключаясь на режим чрезвычайной ситуации, выходил на связь с великими и малыми домами, для этой миссии отрядили старших, работавших и с Недом, и с Русе, — тех, кто должен был подтвердить: договорённости в силе. Только как они могли быть в силе? Чрезвычайная ситуация распространялась как лесной пожар, разбегалась по проводам защищённой связи, затем агония выплёскивалась в мобильный эфир. В ту ночь должна была сгореть вся структура. Должна была. Если бы ублюдок не выкинул доску в окно.
Ланнистеры безнадёжно опоздали со своими встречными предложениями, потому что Болтон уже бросил кости, и они выпали шестёрками вверх. Взрыв произошёл беззвучно, никто не успел к нему подготовиться. Болтон обратился к Северу через головы хозяев, и Север захотел Болтона.
- Наши разногласия, - повторил Карстарк, не отрывая взгляда от Рамси. - Болтоны всегда были бешеными зверями, и власть взяли путём беззакония и клятвопреступления. А тебе, ублюдку, место в петле на воротах. Сейчас ты туда отправишься. Санса, дитя. Миледи, - обратился он к Сансе. - Прошу вас не пугаться. Вы в безопасности. Мы возвращаем Северу мир, а вам — свободу и ваше имя. Корона уже подписала ваше помилование и сохранение за вами всех титулов и свобод леди Винтерфелла.
***
Когда Рамси заговорил своим тягучим, скрывающим внутренний напор голосом, Санса опустила булочку на тарелку, подняла к мужу спокойное, почти расслабившееся лицо с прозрачным румянцем. В другой руке она удерживала хрустальный бокал с артезианской водой Серых холмов, пузырьки медленно поднимались к поверхности и беззвучно лопались.
Тишина, повисшая над столом, вдруг показалась Сансе излишне тяжёлой, и в ней тон лорда Харальда звучал по-новому. Она медленно подняла глаза на него, на противоположную сторону стола. Хозяин замка сидел на возвышении, и треугольное изголовье его кресла казалось забранным в раму резных дверей чертога, по которым тоже вились, изгибаясь, лучи зимнего солнца.
Санса чувствует себя так, будто из-под неё выбили стул. Табурет, на котором она стояла; она почти ощутила верёвку на шее.
Она вдруг заново увидела этот зал — оформленный в серых и белых цветах, в её цветах, и этот круглый стол — это чтобы было удобнее к нему подойти, да? да?! - думает она с раскрывающейся внутри паникой. И чардрево. Это не нейтральный дизайн, устраивающий все стороны. Это символ заговора, вот что это такое.
У Сансы как будто пелена с глаз упала. Лорд Карстарк был лоялен Русе, поняла она, и потрясение было сродни физической боли. Русе, а не Болтонам. Русе, который выстроил мост Ланнистерам. Они хотели мира с Ланнистерами, хотели. Санса почувствовала себя такой идиоткой, что захотелось себя ударить. Я должна была понять. Я должна была... Я...
Ощущение разверзающейся за спиной пропасти, утягивающей воронки; сейчас она опять потеряет всё, ПОТЕРЯЕТ ВСЁ, потеряет Рамси; они пришли за Рамси.
И ещё один голос в ней заговорил другое, холодно и спокойно: вот он. Этот самый момент, когда ты можешь всё изменить. Ты так терпеливо его ждала. Тебя никто не осудит. Люди скажут: ты волчица, которая загрызла ужас Севера.
Скажут: ты достойна своего отца.
Люди любят такое.
Её прошила дрожь с ног до головы; этот самый голос, который из-под земли нашёптывал ей оставить Рикона в камере, запереть дверь и сделать вид, что она его не находила. Никто не узнает. Тебя никто не осудит.
Там, в глубине, под затапливающей её паникой она испытала такой стыд, такой ужас перед собой, перед глубиной падения, всегда настолько доступной, настолько близкой, что у неё потемнело в глазах и от этого тоже, мгновенная тошнота прошла волной сквозь неё и исчезла вместе с тёмным шёпотом; Рамси.
Её волосы, пропитанные укладочными средствами так, что лежали как неживые, как искусный муляж на витрине, даже сейчас пахли им, и это успокаивало. Он приходил к ней по вечерам и сразу ложился; тяжесть груза в эти минуты докатывалась до Сансы особенно сильно. Она чувствует кожей, как он сейчас вскидывает расширяющиеся глаза — взгляд бешенства перед броском — и в установившейся тишине Санса мягко ставит бокал на скатерть.