Темные времена настали на Руси. Отвернулось Солнце Ясное от плодородных земель ее, протянул бледные руки Голод от сел до городов, укоренился в животах детей малых, да слезах матерей горьких. Настала зима страшная, темная, окропившая поля снегом и ратью. Питала она землю дождем кровавым, низводя урожай следующего года на крови своих людей.

«Достойный дар Матери.»
Лунный свет струится в оконце башни, бледная как смерть княгиня, тихо нашептывая себе под нос, склоняется над работой. Седая пряжа мягко светится в ночном мареве. Веретено знай крутится в ее хладных ладонях, а на веретено нитка ложится алая, тонкая прядется пряжа, вязкая, царапает нежную кожу, цепляется к рукам, запутывает пальцы, а Марья знай все придет, да приговаривает,
— Через пламя жаркое,
По огню палящему,
На сырой земле,
Кровью поенной…

Крутится веретено в ее ладонях яростно, заходясь волчком диким, а шерсть стонет тихо, заунывно, опаляясь в алое, да Марья не замечает израненных пальцев, смотрит в работу свою да не видит ничего, знай все приговаривает, — через пламя жаркое, по огню палящему, — и смотрит все, смотрит на нитку алую, вьющуюся из крови ее и седых волос плакальщиц, добровольно вырванных, хорошая выйдет пряжа, мягкая, соткет из нее Марья себе половик добротный, положит перед входом в хоромы свои, чтобы ни одна нечисть в светлицу не пробралась.  Темные очи поднимаются к оконцу, — ветры ветрущие, вихры вихрущие, — ставни протяжно стонут раскрывая перед княжной окрашенный ночью темный лес, белые охапки снега коронами легли на многовековые деревья.
«Мы сгинем, царства падут под Игом проклятущим, а они — останутся. Немые свидетели людских грехов.»

Нитка все больше путается, царапает марьины пальцы, острую боль скрадывает пронизывающий холод палат. Темп сбивается, Марья смыкает зубы, крепкий узел сдавил указательный палец, полоснул нежную кожу особенно остро. Облачко пара рождается очередной приговоркой, — разыщите рабу, да не Божью, — нитка вьется ломаная, дорожками кривыми крадется сквозь леса проклятые, да прями, — через пламя жаркое к сырой земле кровью поенной, — взгляд устремляется дальше, к полету тощей орлицы, клюющей собственных голодных птенцов, — найди рабу навью отмеченную, кровь мою, да не по отцу, да по матери. Отринь явь, тьфу, — она плюет на вымощенный камнем пол, не крестьянский, богатый, с византийских палат украденный.

Крутится веретено, да крутится, бешенной скоростью вырываясь из Марьиных рук, да падая на холодный пол. Луна скрывается за темными тучами, все свечи в комнате погасли, в кромешной тьме Марья будто сама не своя видит всполох длинной светлой косы и ясный взгляд, Ягой отмеченный.

— Так вот ты какая, — хохочет она в оконце, отдаваясь клекотом умирающей орлицы. Веретено сломалось в ее руках на две части.

Времени впритирку.
— Пошел прочь! — Черный жеребец гневно ржет под неумелыми словами конюха, алые глаза смотрят на Марью гневно и испуганно. Потерянное чувство человеческого страха за родное существо поглощает деву на мгновение; не загнать  бы коня до смерти, да кому как не ей на жертвы идти? На мгновение закрыть темные очи: ритуальный огонь едва не рубит черные косы, дружинники ведут быка на заклание на главную площадь. Время Белобога прошло, ныне здесь царствует Мара.
Жеребец протестующе ржет, ударить по бокам алым сапогом, да броситься в путь дорогу. Туда, куда ей веретено показало, да полотно сплело. В темную чащу, в болота гиблые, пока не распутается путанный кокон седых человеческих кос, насильно у хозяек срубленный.

— Потерпи родной, будет тебе и овес, и вода речная, не трупами пропахшая, потерпи, милый, — она смотрит в отражении болот и ждет, и грезит, что та откроется ей, напитанной войной и смертью, как земля ее носящая, и Мать раскроет смысл своих кровавых козней. Марья хватает взмыленные поводья гудящими руками, направляя, — в самую темную и непроходимую чащу, милый мой.

Отредактировано Marya Morevna (2024-11-06 23:06:58)

Страшная ночь, мерзлая. Кромешная тьма окутала чащу темными объятьями, намертво сомкнула на петляющих тропах путы узловатыми ветвями дубов. Не продрать глаз; луна, яркая, ясноликая, объятая в отражении суженного солнца своего, не могла прорваться сквозь темные узы можжевеловых зарослей, не могла поцеловать Марьино застывшее от напряжения лицо серебристым лучом, и женщина ощущала тоску и слабость, лишившись верной в ночи союзницы и проводницы.

«Да и в ясный погожий день, — уныло думала она, сжимая побледневшими от напряжения пальцами поводья, — не божье это место, что Ярилы, что этого нового, смердами улюбленного, чтобы свет ему дарить, — в сердцах, она зыркнула в кромешную тьму, не видя ничего, ласково укладывая руку на черную взмыленную шею коня, успокаивая Буяна, то и дело недобро фыркающего, — чтоб пусто им всем было!»

В гробу она видела Богов! И новых, ложных, и старых, предавших ее и эту истерзанную постоянными битвами землю. Где черпать силу, если она чужая ей? Если кровный род, кровью и сказаниями положивший ей начало, разрознен и загублен, предан родными братьями за золото безбожников, не отличая ложное от праведного, зла от света, дня от ночи. Все слилось. Все слилось…

В темноте ее глаза черные, слитые с зрачком, поглощают и свет, и тьму без разбору, путая и право, и лево, и верх, и низ. Но сердце ее спокойно, будто мертво, страх его не трогает. Не ей, поведшей свой род от Нави бояться опасностей Яви.

— Морок, отродье, — хохотнула Марья могильным смехом, пустив холодную дымку пара. Губы ее посинели, кожа покрылась тонким слоем инея, но холода она не чувствовала. Даже взмыленные руки, удерживающие поводья, и ноги, крепко ведущие коня к усмирению, стали странно легкими, невесомыми, холодными. Под стать темным холмам снега, не освещенным лунными лучами, не сверкающий красотой своей и частотой влюбившей ее в зиму, а грязном, пахнущем разложением, грязью и зловоньем. — А ночь ли нынче или день, знать нам, верно, не велено, ах, Ярило, старый затейник. Почти забыт, а козни строит.

Меч в ножнах тяготил бедро тяжелым мрачным обещанием смерти. Она выхватила его не задумываясь, следуя древнему как это мир инстинкту. Марье не раз на своем веку приходилось окрасить его кровью: грязной от необходимости, соленой от такой неизбывной тоски, что сердце ее вспоминало, что живое и пело болью в грудной клетке под стать лезвию, рассекающему плоть, и сладкой, упоительной как девица на выданье впервые увидевшая суженного, когда свершалась наконец ее тяжелая как казнь княже справедливость. Предостережение назойливой мухой вертелось у ее уха, липкой хладной ладонью мертвеца упиралось прямо в затылок, подзуживая настороженную Марью будто осу.

Руки крепче хватают поводья, вслепую направляя коня по петляющей дальше в чащу тропе. Тихо, слишком тихо, будто звуки все тьма поглотила и не оставила Марье ничего кроме настороженной звенящей мухи, звону в висках и осе, готовой всадить жало, да ей только такую возможность.
Глаза следят за ней из пустоты, далекие и близкие одновременно, со знакомым хитрым прищуром перворожденной ведьмы по праву и по наследию.
Черная гладь никогда не застывающих болот тянет наездницу к себе, но Марья лишь повелительно смотрит с высоты своего бешенного, вздымающего клубы пара носом, коня.

— Откройся. Повелеваю. Ослушаешься — волю переломаю, в век не воспрянешь.

В зеркальной глади мелькают руки белые, женские, молодые, совсем юные, но уже успевшие загрубеть от долгой работы и с ножом и с костями, Марья в деталях видела каждую вмятину на бледных пальцах и маленький змеиный язычок, высунувшийся из пасти змея, заставил ее улыбнуться; ее удел черные надоедливые вороны.

— Ты знаешь, что делать, — лед в ее голосе распадается трещинами, звонкий, острый, ранящий успевшие заледенеть легкие. Спешиться бы, протянуть ей руку, вцепиться в эту раскрытую ладонь, чтобы ощутить: жива, она не одна в этом мире не может отличить явь от нави и живет трупами, да кровью на поле брани. Но проклятущая надоедливая муха взрывается истеричным визгливым жужжанием и почти влетает Марье в ухо.

Та скидывает руку с мечом и наземь падает волк, кровь брызгает на ее богатые меха, алыми всполохами безумия падая и на лицо, и на морду, вскинувшегося в панике коня. Марья роняет меч и падает следом, впервые за время проведенное в чаще, чувствуя не насторожённость, не нетерпение от скорой встречи, а ярость.
«Отомстить решили, черти окаянные.»
Тощая самка нападает следом, больше желая полакомиться Буяном, чем ей. Мяса в нем и правда поболе, чем в Марье будет. Отсечь ей голову хватает одного точного движения, как… как… учил ее когда-то. Забрать бы шкуры, да сделать рукавицы или добротную шапку из волчьего меха, а не завороженно слизывать волчью кровь, первую пищу за много дней ее пути, ее… охоты?

Там, у Елены, она видит кристальную чистоту воду, свежесть и ясность мысли, а не илистую грязь болота, она бредет и бредет, еле перебирая ногами по опасно ускользающему дну туда, где темная гладь показала ей свет.

Марья протягивает ладонь на встречу и крепко хватает живые теплые пальцы. Морок, окутавший ее зрение, спадает с глаз. Ей не нужны замысловатых слов и долгих приветствий, холодная сердечность ее простого признания говорит больше всех сладких слов, что Марья когда-то пела боярам.

— Здравствуй, Лена.