Жизнь подкидывает случай за случаем и отнимает с тем же упорством, переключая внимание на что-то более важное. Мир прогибается под условности и обстоятельства, затягивает на горле металлический строгий ошейник и тянет поводок на себя. Иногда это приносит определенную пользу, иногда это приносит только вынужденное раздражение. Королев всё продолжает действовать исподтишка, фрагментами тянет новую сигарету и садится рядом. Оганесяну это не нравится: он выбрасывает ее после первой же затяжки и говорит, что всё еще слишком дерьмовые листья либо слишком слабая начинка. Он хотел бы забыться, а получает лишь очередной виток напряжения, который вновь отправится в никуда.
Всё оставалось как раньше ровно настолько, чтобы следовать собственным принципам, не отвлекаясь на посторонние вещи и чужую, уже неподконтрольную ему, жизнь. Артемону, если честно, стало плевать. И город этот его, сырой и холодный, достал неимоверно за столько лет. Пару недель назад он вернулся из Армении; возможно, зря. Это не было приступом ностальгии, и не было внезапно прорвавшейся сентиментальности. В конечном итоге, там никого больше не осталось, или он просто предпочел забыть о том, что когда-то знал встреченных им членов старой банды. Возможно, они его не узнали, но это уже не имело значения: теперь у него была своя новая стая, совершенно другая и не совсем обычная.
Он закидывает ногу на ногу, покачивает носком идеально начищенного ботинка в воздухе и смотрит на Мальвину с откровенно скучающим видом.
— Так ты не пойдёшь к нему? — Он задаёт решающий вопрос.
— Пойду, — тут же отвечает она, — вот прямо сейчас встану и пойду.
Внутри него нарастает злость и раздражение. Он натягивает на глаза чёртову шляпу, пропахшую табаком, и молчит. Они оба молчат, пока скрип двери не пробивает немую стену.
У Оганесяна в голове лишь ирония, невысказанное: «Ну надо же, кто объявился!» Но вместо того, чтобы предпринять хоть что-то, тянется за сигаретой в кармане брюк, щелкает зажигалкой и смотрит куда-то словно бы мимо вернувшегося Королева. То, что он тут, — случайность или шутка судьбы, нет никакого желания рассматривать ни один из вариантов — просто уже произошло, оставило свой отпечаток и привязало к земле цепью. Ни схватить не хочется, ни оставить на этом самом месте в одиночестве. Он осматривает цепким взглядом отбившегося от их стаи щенка, примеривается к памяти, подмечая возможные изменения, и выдыхает сизый дым из легких как-то совсем уж без особого энтузиазма. Возможно, вся причина в том, что всё оказалось слишком давно законченным. С недавнего времени Арлекин стал раздражать его. Это было не чувство, которое можно было бы сравнить с зубной болью или навязчивым зудом после укуса комара; это было знание — Арлекин раздражал его, раздражал специально, раздражал не так изощренно, как мог бы, и только это спасало его от контрольной пули в лоб. Нахождение рядом с ним превращалось в маленький ад для терпения, в котором он выслушивал дистиллированный сарказм.
— Соскучился? — Нервозность пролезает в голос хрипом и проскальзывает в крепко сжатый кулак, спрятанный в куртке.
— Давно тебя видно не было. Где пропадал? - паскудно скалится Артемон на не совсем верно поставленный вопрос и теперь смотрит в условно спокойные глаза Арлекина.
- Хули тормозишь, поехали. - В короткие сроки они поняли, что их криминальный авторитет терпеть не мог людей, которые не платили вовремя. Коллекционер эрмитажной группировки считал себя выше денег, и выполнять условия сделки с компаньоном Папы Карло, он не собирался. Отряду передали координаты места, четыре пистолета, три ножа, гарнитуру — и дали два часа до встречи, на которую им предстояло притащиться с опережением.
— Уже успел подумать, что про тебя все забыли? Ну-ну, почему бы и нет, скажи.
Псина внутри Артемона выжидает, спокойно выкуривая дерьмовую сигарету (лучше, чем предложенное Арлекином). Просто-напросто разговор бывших лучших друзей о покалеченной чьей-то памяти, а может, всего лишь карикатурная постановка на чьих-то костях.

Отредактировано Amycus Carrow (2024-11-03 23:24:29)

「 Так и будем жить; главное — не привыкать ни к чему на свете,
не вытаскивать хребты из самих себя, отыскивая структуру; 」

Не исключено что, то, как мы относимся к последствиям наших поступков, определяет то, какие мы на самом деле люди. Наверное, мы хорошие, если можем признать ошибочность своих действий, принять за них наказание и найти в себе силы, чтобы что-то исправить. Наверное, мы плохие, если не испытываем никакого страха перед расплатой и не видим в своих действиях ошибочности, когда все и всё вокруг кричат о том, какие мы беспринципные, преступные мрази, проебавшие все полимеры моральности. Наверное, мы сумасшедшие, если мораль, которую несем, кажется нам разумной и справедливой, и каждый свой поступок мы можем объяснить с ледяным хладнокровием, стоя в луже чужой крови и дыша гарью, которой задыхается целый город. Не исключено. Так какие все же мы?

– Могилы рыл? Не хочешь сказать мне правду, друг. – я выплевываю последнее слово ему в лицо, когда машина недовольно скулит и разворачивается, едва сбросив скорость. Каждый раз сомневаюсь, кем мы друг другу с Королевым приходимся: друзьями, знакомыми, людьми, вынужденными работать друг с другом, неприятелями, теми, кто использует другого ради собственной выгоды? Сегодня я окончательно убедился, что мы по разные стороны баррикад, и было глупо убеждать себя, что ничего плохого не произойдет, если я сделаю однажды исключение из правил. Только он не был исключением.
– Раз уж мы заговорили о дружбе, – я повышаю голос, крепко сжимаю руль и сильнее надавливаю на педаль. – Обиделся, что не вспоминали? Двуличная ты крыса. – Руль продолжает жалобно скрипеть под пальцами. Это, наверное, какой-то особый талант: он выводит меня из себя, даже если ничего не говорит. Как чувством собственного достоинства ещё не подавился. Мне хочется сжать пальцы в волосах на чужом затылке и от всей души приложить его в руль: чтобы до хруста, чтобы захлёбывался собственной кровью, чтобы не высказанные слова обиды, что слишком хорошо читались во взгляде, поперёк глотки застряли, разодрав её. Этого я, естественно, не делаю.
– Мне, мне друг не был нужен? – я рычу рядом, но только он меня совершенно не слышит. Это у него хобби такое – до последнего делать вид, что он не понимает, что я говорю. – На секунду остановись и подумай своей башкой. – Раздражённо дёргаю левым уголком губ, встречаясь с ним взглядом, и медленно выдыхаю, словно это могло унять хоть сколько мое бесиво.
Сложно было сказать, что раздражало больше всего: когда он открывает свой рот или, когда смотрит так, что выкручивает все кости до хруста и стягивает внутри неуёмным, требующим выплеска. Королев, впрочем, тоже ничего не говорит, просто отворачивается. Повторять уже сказанное ему совершенно не хотелось, и едва ли я успел оглохнуть за эти несколько минут.  Выёбывается. Всё, как всегда. Уметь бы на это ещё реагировать спокойно, а не скалиться на каждый жест, каждое слово, каждый взгляд. Мне почти хочется спросить: «Нахуя, блять?» Почти, но не признаваться же самому себе, что-гордость-то задевает, что он нужен Марине. Мне. Даже несмотря на всё желание разъебать его как следует и послать куда подальше.

Дверь фургона хлопает, вырывая меня из размышлений. – Просил не хлопать! – я приподнимаю недовольно верхнюю губу в оскале и морщусь. «Руки оторвать!» — даже не смотрю в его сторону, жаль, всё еще чувствую чужое присутствие почти что кожей. Чую его запах, и это раздражает. Последнее, на что хочется смотреть, — на то, как его губы расплываются в улыбке. Мне всё труднее находиться здесь, но мысль о том, что скоро все закончится, похожа на последнюю бутылку водки на полке магазина.
Адрес, сброшенный на старую нокиа, был совсем рядом. Приходится потратить лишние десять минут для того, чтобы вскрыть замок. Типичное место для типичного логова, Питер был слишком большим городом, чтобы за секунды опознать район. Запах плесени ввинчивается в ноздри вместе с душком сырости и дешевого пойла. В такие места с тонущих кораблей сбегаются крысы в поисках последнего приюта. Тут прячут свой липкий взгляд те, кому не рады на улицах, потому что здесь легко затеряться, еще легче — исчезнуть. — Плевать, любой— повышаю голос, чтобы перекричать музыку и протягиваю Королеву жвачку, хотя знаю, что он ее не возьмет, мы уже проходили это не единожды. - Итак. Заходим, ищем, зачищаем, выходим. У нас два с половиной часа.
Я замираю на предпоследней ступеньке, занеся ногу для нового шага и окидываю взглядом подсобку с какой-то претензией то ли на логово хакеров из второсортного шпионского кинца типа "кто я", то ли на не совсем удачную дизайнерскую попытку, ограниченную средствами и воображением. Девчушка прямо по курсу привлекает мое внимание не сразу, теряясь на фоне серых, прямо как город наверху, стен.  – Выруби колонку, – мой голос тихий, но разносится почти оглушительным эхом в полупустом запылённом помещение, рука, лежащая на плече Королева, горит, словно я ее положил на расплавленную банку или окунул в угли. Я внимательно смотрю на сидевшую на железном стуле фигуру, чьи руки и ноги были привязаны к подлокотникам и ножкам стула.  Судя по всему, меня настиг тот период жизни, когда хладнокровие трещит по швам под гнётом простого, лобового вопроса «Ее за что?»
- Эта?