Как много слов написано человеком, бесконечный вертеп толкований, в которых он и сам, будучи гением всея гениев, путается будто слепой пёс, забредший на запах растленной плоти. Много громких речей, где символы трактуют единую мысль, беспрекословную истину, где тварь дрожащая, комкая свой низменный мир, обязана плясать на бетонных глыбах тлеющего существования. Пёстрой прописью мерцают огни звёздного неба, рождённые самой долгой ночью в году, и ничто не нарушит это плавающее танго, взведённое как курок старого револьвера. Люди открывают рты, чтобы сотрясать воздух слащавыми фразами, люди обнимают друг друга, чтобы цепляясь кромками тел, отдаваться нарастающему вожделению, люди тонут в восторге собственных поступков, не обращая внимания на черноту загустевших красок. Немного движений, и палитра накормит холст совершенством, оставляя все прописные истины контрастными лейблами и мерцанием огромных витрин. Всё те же слова, ничего не изменилось, кроме откровения, что так жадно просочилось из своих укромных ниш. Какая искренность, сколько экспрессии, каков манер и ясность индивидуализма, даже в горле запершило от сухости восторга, что так резво сочится по глотке. Так и жжёт вскинуть ладони вверх, и, разверзая нелепость тишины аплодисментами, точит желание воскликнуть «на бис», «браво», «анкор». Хватит этой наигранной лояльности, достаточно сжимать веки, боясь выпустить наружу истинную природу, так услужливо взращённую на опиумных полях общества. Человек – то есть эгида величия, совершенства и нравственности во всех проявлениях, великое существо, создавшее свою суть, утвердившее железный статус. И тут возникает вопрос, если эта эгида столь роскошна, тогда зачем вся эта размазня на обрывках жёлтых бумаг? Зачем разбивать лбы о грязный кафель, целуя труп иссушенных толкователей реквиема? И дать бы ответ, объясняя каждый миг, каждый фрагмент зажеванной пластинки, только тогда у бескрайности этого величия появятся грани. Острые, как лезвие бритвы, и уж наверняка, просто так переступить через правду не удастся. Головы с распахнутыми веками и открытыми ртами, выдавливая предсмертный хохот, покатятся по разбитым ступеням громогласного величия, и даже на смертном одре многоголосие накатывающего сумбура будет требовать ещё. И ещё, и снова. Браво. На бис. Анкор.
Распахнутые двери старого зала встречают каждого, кто, изводясь от скуки, желает упасть в беспамятство или хмельной угар. Пылкий шум рукоплесканий станет наградой, или же, наоборот, сменится блеянием колкого сарказма. Яркий свет софитов бьёт в глаза тому счастливцу, что стоит на дощатом полу скрипящей сцены, его ладони отдают тремором, касаясь стойки микрофона, а голос, играя нотами фальши, изящно раскрывает ларец ожиданий. Сквозь пыль, перетёртую старыми ботинками, через синеватый туман сигаретного дыма скользит не тирада, не клич, не величественная ода, а комканный мешок безвкусицы, обрамлённый в неказистую рамку простых слов. И те, в чьи глаза не слепят лампы, сидят по ту сторону, где можно укрыть презрительность, утаить проблески трусости, где дозволено быть судьёй без лица. Они треплют слух шёпотом, ломают исконность фраз, вычленяя бесформенные символы, и выплёвывая сарказм под ноги своей жертвы, топят в доминировании масс. Чем бессмысленнее слог, тем слаще звон ударов и фанфар. Ночь здравствует над смыслом, не впуская в стены растленного совершенства тон здравого смысла. Здравый смысл? А это и вправду смешная шутка.

И когда другой голос, обращается к достопочтенной публике, что-то внутри отмирает, словно обретая безграничный покой, маленький ключ от долгих оков, что так настырно сдерживали настоящее. Стоит бархатному покрою расступиться, одной лишь улыбки достаточно, чтобы стадо встретило меня аплодисментами. Сегодня, самая долгая ночь в году. Сегодня, я расскажу шутку о том, как мир стал другим, не озираясь и не сетуя об истине, не прогибаясь подобно облезшей кошке, подставляющей переломанных в трёх местах хребет, под лживую руку живодёра, не умолкая в бесконечной суете, расправившей свой тленный полог. Это шутка о том, как человек перестал быть человеком, и стал…

Наверное, не стоит судить строго сочетание размазанной пастели, если линии слишком быстро теряются в густо укрывшем пятне. Наверное, не нужно корить всё живое за скупость ума, и такую явную убогость, проступающую на поверхность гнойными струпьями. Наверное, всё не столь важно, когда в твоих руках начищенный револьвер, грацией карающей стали облизывающий стволом лепестки хрупкого цветения, в ладонях хрупкого цветка? Что знаешь ты? Знаешь ведь? Больше не знает никто, а ты и об этом знаешь. Но, не знаешь того, что знаю я. Правда ведь? Кто знает. Никто.

Комедии не престало быть опушенной в пыльцу. Щелчок, и миг вздрогнувших тонких кистей, ослабит хватку, роняя цветок на дощатый пол. Кажется, в пистолете должен был оставаться патрон? Нет, не должен, ведь единственный свинцовый поцелуй Смерти, был любезно презентован тому, кто слишком много болтал, без умолк, за стенами моего перманентного водевиля. А внутри растлённой скромности и безнаказанности пред ликом её Величества Морали, мой гость остался нем как рыба.  Да, именно так, и, казалось бы, может ли вечер стать ещё слаще, когда в рамках скромного бытия, беспорядочные зигзаги и каллиграфический сумбур обрастают дюжим смыслом, претворяя монолог в один из зажёванных постулатов баснословных философов, тут же врываясь роскошной кульминацией? Оказалось, может.

—  Творцам, даруют признание. – лёгкостью отталкиваясь с края своей измазанной красной грязью стихии, я делаю шаг навстречу пташке с золотистыми перьями, что в нерушимости отпускает лёгкую слабость, как осечку. Неспешно ступая ближе, под моими ногами тихим шелестом погибает дар, и я, ответом на столь вязкую дерзость, отдаю девушке сладкое ощущение зависимости. От собственного страха. Резким выпадом вперёд, почти сравниваюсь с хрупким станом, после чего, как полагается вальяжному кавалеру, придерживаю партнёршу за талию, укладывая язык пистолета на отдающие едва слышным дыханием уста.
— в моих словах, струится ложь, как белый пепел, сеет мрак… Хорошие слова, глубокие, увы, не всякому дано проглотить смысл, который так тщательно затирается между строк. Но, к чему это я… Ах да. – ладонь наливается уверенностью, грубо сжимая хрупкую игрушку в руке, и оцарапывая мушкой верхнюю губу заплутавшей гостьи, я понижаю градус тона, чтобы голос был едва ощутимым, стелющимся едкой солью на свежие раны.
Вот она, естественная потребность свободы, когда пространство подобно аркану, медленно тянется острыми краями, где срезы и сколы ранят нутро, обнажая первозданность и такую сладкую искренность. Души, как исписанные страницы, летят клочьями над головой, вырванные или сожжённые дотла, измазанные желчью высшей цели, громогласностью мудрости из-подполы, а нервно содрогающиеся пальцы мастера всё треплют, ненасытно впиваясь в испорченное существованием писание. Жизнь, как разменная монета, падает в чужой карман, исполняя прихотливую волю, чтобы оставить в итоге приторный осадок. Те или эти, чёрные или белые, а суть всё так же неизменна.

Ты трепещешь крыльями, маленькая птица, стряхивая золотистый эфир, отобранный у умирающих фениксов, и бесшумной поступью, будто по зеркальной глади озера, идёшь босыми стопами по алому раздолью. Безмолвие угасающих ликов мелькает отражением в твоём взгляде, но ты не та, кем так старательно желаешь показаться. Густым шлейфом черноты кутаешь ладони, согревая могильный холод, и по пустынным коридорам, оставляя багровые следы на именах, спешишь растянуть тонкие сети. Придя в другой мир, за высотными стенами которого бытуют другие правила, ты и понять не можешь, как нелепо можно оказаться павшим ниц.