Зима — это уют, вязаные свитера, шерстяные носки, плед и какао, вечер за просмотром фильмов, гирлянды, мигающие на деревьях и с витрин магазинов.

Утро в канун Нового года окутывает Санкт-Петербург мягким белым покрывалом, словно сам город готовится к торжеству. Величественные улицы, затянутые снегом, напоминают сказочный декор волшебного снежного шара, а мягкий свет фонарей отражается в снежных хлопьях, что тихо, как пушистые перья, падают на землю.

Он любит зиму как самый главный источник всего, что связано с домом, как свидетельство того, что всё хорошее становится заметнее с приходом метелей. Рома сонно подтягивается, натягивает на плечи плед, затем отодвигает светонепроницаемую штору и замирает, глядя в окно. Он слушает, как подвывает ветер, ненавязчиво и осторожно стучась в прозрачные окна. Жаль, конечно, что теперь все окна из пластика и на них утром не остается удивительных узоров инея, как бывало на старой квартире. С тех пор прошло шесть лет, однако некоторые вещи не поменялись: Анненский всё так же тянется за горячим какао, вдыхает имбирный аромат, тянет руки к яблочным пирогам и сквозь призму зимних ночей надеется — когда-нибудь они смогут достигнуть поставленной цели, когда-нибудь они с Колей обретут свободу.

Пьеро еще некоторое время наблюдает, медленно потягивая постепенно остывающий напиток, как метель за окнами собирается в снежные вихри. Из чего состояла Колина зима? Он смотрит на Королева каждый раз не отрываясь, запоминает все жесты и паузы, поджимает губы, когда вопросы рвутся с языка, но умирают раньше, чем были озвучены. Следит за темными глазами и как они вспыхивают, стоит Роме нащупать важные для него темы. Какого ему было в детстве это всё: настоящая, пусть и довольно скромная елка, старые шары и ангелы, гирлянды, ароматы сладкой выпечки с кухни и горячие напитки. Идиотские красные колпаки?

Сначала он вешает гирлянду — мягкое свечение становится основой для праздника. Анненский ерошит пальцами пряди волос, поправляет патчи и, склонившись над ящиком, поддевает ёлочный шарик пальцами. Он посматривает на блестящий бок, а после тянется к случайной ветке и цепляет его туда. Красные, золотые, серебристые шары, витиеватые сосульки, блестящие гирлянды и яркие фонарики. Каждая деталь была важна, потому что Пьеро предвкушает вечер, который с каждой новой повешенной на ёлку игрушкой становится ближе. Вектор желаний меняется, приобретает иные краски и остается только слабым привкусом предвкушения на корне языка. Тихо напевает себе под нос какую-то мелодию и, пританцовывая, переключается на золотистые бантики.

Бантики... Пьеро задумчиво касается кончиками пальцев собственных губ. Память первого поцелуя с Королёвым до сих пор сверкает яркими красками, вызывая судорожный выдох. Его критический взгляд скользит по великолепию ёлки, руки скрещены под грудью, голова покачивается из стороны в сторону; выглядит прекрасно.

Однако, ни одна ёлка не будет выглядеть полноценно, если под ней нет подарков. Он спешит в спальню и отодвигает в сторону одну зеркальную дверцу шкафа-купе, чтобы после присесть на корточки и заглянуть в самый дальний угол. В уютной квартире на предпоследнем этаже воцаряется умиротворяющая тишина, прерываемая лишь легким шорохом упаковочной бумаги. Затем он выуживает коробку из шкафа и возвращается в гостиную, чтобы уместить её под пушистыми зелёными веточками. Вот теперь очень даже.

Дотянувшись до телефона на тумбочке, Рома разбегается, делает в воздухе сальто и приземляется точно в кресло. Театрально вскинув руки и с громким «алле-ап», обращаясь к невидимой публике. Забрасывает ноги на подлокотник и, довольно потянувшись, свайпает вбок блокировку. Он обновляет ленту, лениво листая вправо и убирает мешающее уведомление. Пока что его не интересуют очередные распродажи парфюмерии, ему не хочется смотреть на прямые эфиры. Он откидывается назад для того, чтобы включить фронтальную камеру: солнце золотит звезду на верхушке наряженной елки, ветер из фрамуги качает шторы – поневоле в груди рождается чувство восторга, смешанное с чем-то сумбурным, загадочным и восторженным. Анненский накручивает свободной рукой прядь на палец, мечтательно улыбается и с придыханием зачитывает недлинное стихотворение своего любимого поэта.

Отредактировано Pierrot (2025-01-19 23:36:38)

Ещё год назад он проводил время в компании людей, что были лишь тенями, скользящими мимо в бесконечном потоке лекций и семинаров. Смех и разговоры вокруг ничего, кроме чувства одиночества, не приносили, словно Пьеро наблюдал за всем со стороны, а работа у Карабаса оставалась красочными иллюстрациями на страницах в унылой книге, не оставляющей следа на душе. Но потом случилась та зима и А.р.л.е.к.и.н, которым Анненский поспешил заполнить всё то, чего ему так не хватало все эти годы.

Теперь в его жизни присутствует о.н. Когда Коля каждый раз поднимает к нему свой взгляд, Пьеро не думает больше ни о каких вещах, у него слишком кружится голова, ему слишком сложно думать вообще. Его сознание, как высохший лист, подхватывает потоком бархатного голоса. Он не может его считать, хотя эмоции Королева кажутся такими открытыми, просто слишком непредсказуемыми, и именно поэтому Анненский боится, что в один момент это всё с ним закончится.

Коля не похож ни на кого из тех, кого Рома встречал раньше, иногда ему кажется, что он не совсем даже человек, но всё, что он чувствовал до встречи с ним, как будто обнулилось. Словно до этого момента Пьеро сидел в пруду в саду и был счастлив, а теперь ему показали океан, и после этого он не сможет быть без соленых брызг на лице. Ему хочется узнать про Арлекина каждый, даже самый малозначительный факт, понять его философию до конца, забрать себе все его тайны, помочь на том пути, что он для себя выбрал, подарить ему свое тепло до последнего вздоха. Злые языки говорят всегда об одном, говорят едким полушёпотом, достаточно тихим и громким одновременно, переглядываются хитро, зубоскалят. Наверное, Рома мало похож на того, кто может быть рядом с таким, как Коля, но в кои-то веки ему наплевать, что думают другие, потому что он знает, что может. Его мысли и сны переполнены Колей Королёвым, в них теперь разворачиваются тысячи сценариев.

За окном багровеет закат, алыми отблесками рисуя на стенах. Возможно, это истории о том, что видело сегодня солнце, а может, это ничто и просто свет — но всё равно он ему нравится, потому что даже умирающее к вечеру солнце слишком живое, такое же, как он сам.

Пьеро прикрывает веки, невольно улыбается в простуженной праздности, липкие акценты тревоги вплетаются в душу в ритм, и он возвращается к телефону для того, чтобы проверить входящие сообщения.

Как-то горько на душе. И странно. И бледно. Тревожно. Стряхивая пепел с ментоловой Next Rose Super Slims, он растирает ее в пальцах, когда тлеющий конец обжигает подушечки. Уведомление, слишком громкое и слишком резкое, наконец вырывает из полудремы, поскольку часов до четырех утра Рома монтировал новое видео, писал шаблоны постов в инстаграм и твиттер, а еще накидал в блокноте пару идей для тик-тока. Ведь теперь он – новое лицо в социальных сетях: молодой и симпатичный 22-летний блоггер, который почему-то решил, что кому-то интересны прочтения стихов его собственного сочинения, рассуждения о поэзии, иногда мелькавшие видео с акробатическими элементами, которые парень проделывает с такой легкостью на камеру, и, разумеется, показная красота и восхищение собственным телом. Инстаграм же пестрит фотографиями дождливого Питера, вихрем темных волос и ярких новогодних витрин, но всё это эстетично, красиво, каждый ряд собран в одной цветовой палитре и не выбивается из общего концепта блога.

Флёр праздничного вечера подбирается вплотную, и прежде чем отложить телефон, Рома направляет новый запрос в управляющую компанию, для того, чтобы Коле в очередной раз выписали гостевой пропуск, затем перебирается за туалетный столик. Макияж в стиле гранж он пробовал в прошлый раз и с трудом смог подобрать костюм. Зато начес ему очень даже подошел. Пьеро еще долго шутил потом, что, если не сложится с блогом, научится играть на каком-нибудь инструменте и пойдет в музыканты, даже устроил в инстаграме конкурс на лучшее имя.

Однако сегодняшний вечер должен был быть особенным. Ровным угольным росчерком по бледному серебру двигается кончик карандаша, обрисовывая глаз, всё ещё разглядывавший в зеркале кончик искусственного черного ушка, использованные салфетки летят в мусорку. Плавность линий, аккуратно уложенные волосы, которые он украшает золотистого оттенка «лепестками» паталя и те рассыпаются по волнистым прядям, взгляд, отработанный так же, как и улыбка, и тихий вдох сквозь приоткрытые губы, когда Пьеро делает шаг к вешалке. Костюм от Жан Поль Готье, разумеется, и подобранная под цвет бабочка. Изящным движением он вынимает одно за другим украшение из специальной подставки: одну серьгу за другой. Несколько из них – первоклассная бижутерия, остальные же стоят как месячная зарплата бюджетников. Анненский прикладывает поочередно к себе то одно украшение, то другое и пристально всматривается в свое отражение в зеркале. Потом вымученно вздыхает, когда понимает, что ничего подходящего в его внушительной коллекции нет.

По квартире разносится долгожданный голос Арлекина в тот момент, когда Рома смахивает невидимые пылинки с белоснежной дизайнерской рубашки, набрасывает ее на плечи и не успевает даже застегнуться.

—  Оформим тебя, сколько можно писать управляющей компании? — Анненский обвивает руками чужую шею и целует так, словно не может этим ощущением переполниться, пересытиться. Прохладные пальцы на скулах отрезвляют, и Пьеро быстро приходит в себя. Тихо смеется, легко проходится носом по Колиной щеке, мысленно про себя отмечая, что не было никакого смысла ни в долгих выборах костюма на вечер, ни в макияже, ни даже в этой маленькой серьге – от всего этого лоска может мало что остаться раньше, чем куранты пробьют двенадцать раз.

— Ты пахнешь дымом, — сердце сжимается где-то в горле, бьется и мешает дышать, как будто Королев уже умирает у него перед глазами. Пьеро тяжело сглатывает и вскидывает на Арлекина широко-распахнутые глаза. — Что случилось?

Отредактировано Pierrot (2025-01-19 23:35:59)

Даже не нужно было спрашивать, всё было написано на лице и в движениях, паузах, натужно натянутой улыбке, глазах. Можно было попытаться вскрыть одним движением, но Рома решает, что не имеет право, и ждет, пока Коля сам расскажет.

- Я как раз собирался заправить кофемашину, — прочистив отчего-то стянутое немотой горло, произносит Пьеро. Слева в грудине, в месте, где рёбра сцепляются над перикардом прочным корсетом, странно зудит. Бугрится свежим рубцом чувств глубоко засевшая, да так и оттого забытая внутри пуля робких мальчишеских беспокойств. Что-то не так, и Анненский это чувствует, как только Королев появляется на пороге их квартиры. Возможно, это лишь игра бунтующего воображения. Бунтующего, несомненно, от гремучей смеси из превратностей судьбы. Рома морщит нос от болезненного укола действительности между извилин и направляется к кухне.

Тишину пронзает легкое шуршание полотенца. Тонкие, слегка подрагивающие волнением пальцы, скользят по вафельной ткани, едва касаясь подушечками синего полотна. Неторопливо, вкрадчиво, нежно. Как будто он хочет детально изучить каждую складку, запомнить, отложить где-то на задворках памяти, чтобы вернуться позже к этому воспоминанию посреди важного эксперимента, как самый настоящий клишированный ученый из старых глупых фильмов. Рома осторожно зарывается пальцами в полотенце, бережно огибает особенно глубокие складки, изучает их изгибы. Затем расслабляет ладонь, одним движением смешивая переменные, удаляя их из своей памяти, превращая полотенце в обычный кусок ткани. В безжизненное, холодное, жесткое, синее полотно.

Они переглядываются и — это выглядит словно немой разговор, в котором Рома отвечает: «ты что-то скрываешь, я чувствую», он неоднозначно покачивает головой и пожимает подпрыгнувшими вверх острыми плечами, контур которых проступает через тонкую ткань белоснежной рубашки. Кофемашина начинает монотонно гудеть и шуршать, а Пьеро устраивается напротив Арлекина и какое-то время сидит молча и любуется с легкой улыбкой. Он неимоверно, невозможно, невероятно рад и счастлив видеть его здесь, рядом с собой.

Любовь пьянит, дурманит, затягивает отупленный взгляд Анненского тяжёлой поволокой. И так каждый раз. Ему хочется так много сказать, но не находит подходящих для этого слов. Роме хочется так много показать, но нет для этого пока возможности. Ему хочется многое, Пьеро хочется верить, что, хотя бы он Арлекина не разочарует.

Садится рядом тихо, словно маленькая птичка, с тихим шорохом. Кажется, ему и правда подходит этот образ. Они же действительно как две птицы в запертой клетке папы Карло. Рома легким касанием притрагивается к руке Коли, горячие пальцы и такая же ладонь. Он не спешит сжимать его руку, мысленно наслаждаясь каждым прикосновением и медленными движениями. Все тихо и спокойно, он дома, с ним, живой. Больше ничего и не нужно.

Кофемашина пищит, как команда «отомри», Пьеро откупоривает коньяк, нюхает горлышко и коротким движением руки выплескивает в подставленную чашку, в соотношении, приблизительно, один к двум, слабо представляя, что вообще из этого должно получиться. Он, вообще-то, предпочитает чистые напитки, о чем бы не шла речь. На стол ставятся фрукты, второпях ссыпанные в пиалу конфеты "мишка косолапый" и, конечно, целая стопка тостов на тарелке, промазанных вишневым джемом. Пальцы рефлекторно тянутся к пульту, чтобы выбрать и включить нужный фильм.

— Вот, держи, — Рома улыбается довольно, сияя от счастья, как ёлочная гирлянда, ставя перед Колей кружку со свежезаваренным напитком. — Может быть, это избавит тебя от кислой гримасы. - Смеясь, он заигрывая подмигивает и продолжает, — возле Эрмитажа открыли новогоднюю ярмарку, давай сходим? Говорят, там на цветной карусели можно прокатиться и даже посмотреть на шоу с цыганами и медведями. - Стряхнув чашку от капель, Анненский опускает ее на подставку кофемашины и надавливает дважды клавишу с американо — посильнее, чтобы точно сработало. – Медведи, хороводы, карамель на палочке, должно быть интересно!

Однако всё самое интересное начинается позже, когда знаменитую фразу Ивана Васильевича «Танцуют, все!» перебивает уведомление на телефон, когда оно превращается в предвестника беды. Верить в чудеса оказывается слишком по-детски, ведь за столько лет жизни Пьеро вполне уже довелось ощутить на себе то, насколько жестокой может быть судьба, если проверить человека на прочность, если захочет его поломать, словно ненужную игрушку, которую ребёнок выбрасывает оттого, что его она более не интересует. В эту самую минуту Рома ощущает себя побитой куклой, наклоняется вперёд и, найдя локтями опору в поверхности стола, роняет голову ниже, пальцами обеих ладоней скользит в копну волос, цепляется за пряди не сильно, лишь бы окончательно не упасть и не удариться лбом о гладкое подобие дерева. Смирение ведь когда-нибудь должно будет случиться? Потому что прекрасно понимает — в какой-то момент не выдерживает; знает ведь, от кого эти уведомления, знает и то, что за этим последует, всегда одно и тоже. Тяжёлый вздох срывается с губ, вынуждает в горле ощутить вполне очевидный спазм, ведущий напрямую только к одному исходу. 

- Это от него? - Ладони скользят к лицу. Худшая возможность провести праздничный вечер и ночь, более болезненно это уже не сделать. Новый год проходит мимо него, оканчиваясь ровно в тот момент, когда Пьеро успевает раньше Арлекина схватить телефон со стола. Он прячет руку с мобильным за своей спиной и делает шаг назад, в сторону холла, отрицательно качая головой. — Не отвечай. — Да, чудес не бывает, и желания, оказывается, не исполняются. Судьба всё ещё ужасная сука. — Давай отключим телефон, давай сделаем вид, что оставили его дома, а сами уедем куда-нибудь за город? Коль, я так долго ждал этой ночи и праздника, который мы должны встретить вместе. Без биты, душных подвалов и заброшек, иначе мы никогда не вырвемся из-под его власти.

Отредактировано Pierrot (2025-01-19 23:35:42)

У него не остается никаких иных вариантов, чтобы хоть как-то исправить это положение. Безусловно, можно было бы что-то предпринять, однако Пьеро на каком-то подсознательном уровне понимает самую простую истину: ещё не время. Но когда оно будет? Тот самый подходящий момент. Разве это то, на что они вдвоём заслуживают? Нет, это слишком жестоко. Слишком несправедливо. Слишком неправильно.

Коля заслуживает хорошего. Рома ни в чём не был так уверен, кроме одной истины: люди, пережившие настоящий ад, пронесшие на своих плечах сквозь года столько ужаса, встречаясь с ним даже сейчас, — и подавно. Ему хватает смелости утверждать об этом постоянно, не боясь того, что вселенная разозлится за излишнюю смелость. Ведь путь был тернист, извилист, да и наполнен не самыми приятными преградами. Они ведь смогли часть пройти. Может, не до самого конца, может, ещё в процессе прохождения, но уже и не в самом начале.

Мы ведь заслуживаем хорошей истории, правда? Вопрос в никуда, вопрос риторический, но Анненский задаёт его мысленно, когда смотрит на расслабленное лицо напротив, отмечая про себя, что таким он ему нравится так же, как и с хмурой маской, обозначающей самый высокий уровень собранности. Хочется протянуть руку, коснуться чужой щеки, аккуратно и практически невесомо обрисовать контур скулы.

— Нет, не отдам. - Пьеро слегка хмурится и с трудом сдерживает желание отступить назад, когда Коля приближается. Это скорее рефлекс, чем осознанное желание; его разум словно приказывает задержать дыхание. Лёгкие едва заметно сжимаются, продолжая впускать воздух и выпускать углекислый газ. И тогда, когда кажется, что сейчас что-то произойдет, он перестаёт ощущать биение сердца. То ли оно слишком сильно колотится, то ли замирает, вызывая покалывание за пределами грудной клетки. Самое удивительное, что это ощущение вовсе не болезненное. Оно приятное и тягучее, словно призывает посмотреть на него с пониманием, смело заглянуть в серо-зеленые глаза напротив, а затем прикрыть веки, почти различая прикосновение его губ к своей руке. Даже на таком близком расстоянии тепло его тела обдаёт Анненского приятной волной, вызывая многочисленные мурашки. Вкрадчивый голос касается уха, и Рома плохо разбирает дальнейший смысл сказанного, лишь краем сознания понимая.

— Если я хочу её искушать? – размеренная речь Коли звучит правильно и сохраняет остатки хоть какого-то смысла. Сохраняет то, о чём Роме стоило бы подумать — проблемы, которые могут появиться из-за него при малейшей неосторожности. И эти проблемы были слишком реальными, слишком давящими, и ему бы такого не хотелось. По телу пробегает дрожь, которую скрыть невозможно, и Пьеро дергается в чужих руках, делая слишком шумный вдох и роняя невнятное «м-м-м», тонущие среди шумного дыхания и пульсации тока крови.

Начать собираться необходимо было прямо сейчас, но ему бы ещё секунду постоять, момент оттянуть. Мгновение на двоих вновь некрасиво и жестоко обрывается, и он не был к этому готов. Пьеро пожимает плечами, смотрит на Арлекина удручённо и выдыхает, отворачиваясь. Он позволил себе столько слабостей — и теперь ощущает себя абсолютно глупо, пытаясь совладать с неразберихой, царящей на сердце, стараясь не смотреть в сторону Коли. Его разочарование всегда ощущалось по-особенному остро и болезненно. — Знаю я, как обычно решаются твои дела, не уверен, что это будет быстро.

Собирая и упаковывая бутерброды с красной икрой, Рома опускает взгляд на сумку, куда он незаметно успел положить свой подарок для Коли. Несмотря на сложившуюся ситуацию, он всё ещё надеялся встретить этот Новый Год так, как планировал несколько месяцев назад. Невесомый свёрток в блестящей обёрточной бумаге с аккуратно перевязанной синей атласной лентой хранится в недрах сумки, под бутылкой Советского и двумя бокалами. Ему пришлось обойти несколько магазинов, признаваясь подходящим консультантам, что подарок предназначается любимому человеку. Говорить об этом было в той же степени непривычно, сколько и… особенно, и Пьеро точно не сдерживал веселую улыбку, когда у него уточняли, насколько интересы его девушки отличаются от интересов других девушек. Что тут сказать, кроме того, что Коля — удивительный, отличающийся от всех?

Выкуренная только наполовину сигарета отправляется в пепельницу, а затем в коридоре, почти у самой двери, воспользовавшись моментом, Пьеро ловит Арлекина, пока тот опять ворчит о каких-то мелочах. Подходит к нему со спины, обнимает за пояс и тянет на себя, всеми способами вынуждая их остаться сегодня дома.

— Можем всё-таки остаться, — поцелуй получается лавирующим, подначивающим. Одной рукой Рома приобнимает его шею, увлекая ближе к себе, а второй начинает монотонно перебирать пряди Колиных волос, пропуская их меж пальцев. — На медведей завтра посмотрим, — шепчет он в приоткрытые губы напротив и оставляет очередной короткий поцелуй; воздуха катастрофически не хватает, и ему повезло держаться за что-то (кого-то). Щёки горят, а лицо ощущается раскалённым от всего, включая до странного волнительную пикировку.
— Первого января, — тянет Анненский, расплываясь в улыбке. Глаза блестят, как и влажные потемневшие от поцелуя губы. — Все интереснее будет, — каждая пауза заполняется поцелуем; он прикусывает нижнюю губу, чуть втягивая её и посасывая.

Отредактировано Pierrot (2025-01-19 23:35:28)

Он не чувствует ничего, кроме близости Арлекина. Не отпускает его, крепко держит в своих объятиях, словно ищет в нём опору. Рома нежно сжимает пальцы на загривке Коли и пытается поймать его раздражённое дыхание своими губами. Нарочно медлит, прикасается лбом ко лбу и притягивает его ближе к себе, обнимая и закрывая глаза. Коля крепко держит его в своих объятиях, но не причиняет боли, не отталкивает. Его ладони тёплые, они обещают защиту от всего на свете, почти заставляя Анненского забыть о том, что каждый день вдвоём словно ходят по тонкому канату, натянутому над ареной цирка. Слова звучат как будто из-под воды — приглушённо и неразборчиво, хотя Пьеро прекрасно понимает их смысл. Однако его подсознание не хочет их слышать. Отчаяние сжимает его изнутри, заставляя закрыть глаза и забыться в тепле чужого тела. Наверное, правда в том, что Королев просто сильнее его во многих смыслах.

— Ладно, идем, — Рома берёт сумку поудобнее, отводит взгляд и идёт, обиженно хмурясь до самой машины, держась чуть в стороне; лишь пару раз случайно задевает локтем чужой локоть, неловко выдыхая каждый раз и чувствуя себя всё равно что подростком. Когда дверь автомобиля с водительской стороны мягко закрывается, Рома выходит из своего задумчивого состояния и автоматически тянется к телефону, который лежит в кармане шерстяного пальто. Он перечитывает свои записи, переслушивает то, что записывал, однако мысли упрямо путаются; слова складываются в размытые предложения.

— Ага, как скажешь, — Анненский кивает, пытаясь выразить всё своё недовольство в двух словах, но у него не получается. Или он не хочет. Краем зрения он ловит своё отражение в зеркале заднего вида и за доли секунды становится в разы придирчивее, а его поза напряжённее. Минут через десять он не выдерживает: — Не вижу разницы между припугнуть и мокрухой... Тем более ты даже не дого... — Когда машина резко тормозит, Пьеро инстинктивно упирается ногами в пол, роняя куда-то под сиденье телефон и чувствует, как всё внутри сжимается. Ойкнув и ощутимо приложившись лбом к лобовому стеклу, он недовольно морщится и потирает ушибленный висок. — Я в порядке, а ты? - Он вздыхает, горечь гложет горше предыдущей попытки снять гнетущее напряжение у себя в груди, после чего обеспокоенно трёт занемевшее в неясной тревоге лицо.

— Может, он перед выступлением мажет свой клинок каким-то маслом, чтобы язык не прилипал? - Прохладный воздух бьет в лицо, стоит дверце машины открыться. Эта зима пришла так мягко и почти незаметно, что люди никак не могут привыкнуть к её белизне и величественности. Кто-то ходит и бормочет под нос про треклятый мороз и этот снег, кто-то ловит ртом волшебные замерзшие капли. Волшебство, которое идёт следом, продолжает нашептывать слова о том, что в следующем году всё будет намного лучше, приятнее, веселее и спокойнее, чем в уходящем. Толпа на дворцовой площади дышит, шумит, двигается в едином ритме. При виде праздничной суеты, царившей на площади, у Ромы загораются глаза. Карусель, зимние представления с конкурсами и подарками, кукольный театр и другие аттракционы соседствуют с ярко украшенными палатками, переполненными разнообразным угощением: от карамельных яблок до засахаренных петушков на палочке. Казалось, что весь Санкт-Петербург собрался здесь: молодые пары и семейные пары, с детьми и без, шумные компании подростков и неторопливые пенсионеры. На пару мгновений он теряется, пока Коля не перехватывает его за запястье и не вытягивает из толпы поближе к стенам сказочно-украшенных шале. Анненский расплывается в довольной, по-детски искренней улыбке.

— Хочу, — смеясь, он выдыхает горячо на ухо Арлекину, заключает его в объятия, крепко сцепляя руки поверх плеч и прижимаясь щекой к щеке в пьянящей откровенности. Под громкой музыкой едва слышно шепчет: "Я соскучился", когда тот увлекает его за собой. И пока готовится напиток, Рома с неподдельным восторгом разглядывает снежные шары в рядом стоящем рождественском домике. Тут же берёт его в руки и встряхивает, зачарованно всматриваясь в снежинки: те медленно падают на Исаакиевский собор. У Анненского щемит сердце от восторга, когда он снова встряхивает снежный шар. Он помнит музей снежных шаров, помнит и то, как в первом же сувенирном магазине бросился почти к такому же, как тот, что сейчас находится у него в руках. Однажды, по неосторожности, он разбил его и долго плакал, яростно утирая слёзы и обещая себе быть аккуратнее, поэтому сейчас Пьеро аккуратно водружает шар на место, зачарованно качая головой. Пахнет алкоголем и хвоей с привкусом костра, над головой гремит салют, и со всех сторон раздаётся громкое «С наступающим!». Арлекин возвращается к нему через пару минут с двумя стаканчиками, от которых вверх поднимается пар. Горячий глинтвейн приятно обжигает язык и нёбо, а пальцы медленно согреваются.

— Что может быть, если мы не найдём факира? — Ветер усиливается, раздувая падающий снег. — Как вообще кого-то найти среди такой толпы? — Слизывая рубиновые капельки напитка с отчётливым привкусом цитруса и гвоздики, с губ, Пьеро касается тёплой ладонью Колиной руки, сжимает её и мнимо рассеянным взглядом скользит по толпе, цепляясь за рождественскую карусель, украшенную разноцветными огнями и мигающими фонариками.

- Мы не успеем найти факира до полуночи, это невозможно. - Сдержать расстроенный вздох не получается, и Рома с тоской смотрит на дверь одного из шале, которая тем временем открывается. Из него выходит молодой человек, явно чем-то озадаченный, в окружении двух ростовых кукол. — Коль?

Отредактировано Pierrot (2025-02-03 01:30:05)

Пьеро поднимает взгляд выше, на Арлекина, и замирает, почти перестает дышать, мягко облизывая губы. Колины пальцы были такими теплыми и мягкими, что едва удалось удержать в себе желание по-кошачьи потереться о ладонь. В груди сжимается болезненное удовольствие. На нос падает небольшая снежинка, а вслед за ней еще одна, задержавшаяся в ресницах.

— Представляю. Ведь он, возможно, не один здесь об этом мечтает, —  Рома грустно улыбается и затем разочарованно вздыхает, делая осторожный глоток. В горле подозрительно пересыхает после этого жеста, и глинтвейн в этом случае помогает мало. От Коли пахнет цитрусом и крепкими сигаретами: если прижаться к его затылку носом и провести, вынюхивая, сравнивая воспоминания. За короткое время погода становится хуже, словно Питер чувствует настроение и отзеркаливает его в шквальном ветре, раз за разом задувающем спички под куполом из чужих ладоней прохожих.

— Променял бы всё богатство, чтобы только быть счастливым с тобой, — что-то неясное говорит внутри, тихо скалит зубы и дергает сердце прямо под солнечным сплетением или под ложечкой. — Что именно он задолжал Карло? — В голосе Пьеро проскальзывает удивление и искренний вопрос. — Всё ещё не понимаю, зачем люди связываются с такими, как Карабас и папа. Неужели никто из них не понимает последствий? — Анненский медленно наклоняет голову, словно пытаясь разглядеть собственные переживания за эмоциями циркача. — Что это — невозможность остаться в стороне, когда вокруг так много соблазнов? — Его тонкие пальцы плавно скользят по Арлекиновому запястью.  Королев уводит его дальше в толпу, ближе к небольшому домику, где терпкое тепло многих запахов содрогается от громкой музыки, а ритм заставляет тело изгибаться, поднимать над головой руки, закрывать глаза и позволять музыке проникать под кожу. Щекотка жажды водить плечами, игриво заглядывать в Колины глаза, улыбаться и оставить за спиной все предрассудки, страхи и осторожности, просто ощутить праздник. Рома переплетает свои пальцы с его — холодными — и тянет на себя чуть дальше в тёмный угол, где скрывается дверь.

— Коль, — тихо произносит Анненский, и дурное предчувствие поднимает голову. — Ты куда? Постой, — он обеспокоенно хмурится. Всё ведь было хорошо, так? Почему именно сейчас? Они отлично проводили время, обменяв валюту грусти на бумажные разноцветные стаканчики, в которых остывали рубиновые остатки напитка. — Как же факир?

Так почему? Толпа дышит с ним в унисон, дыхание нервное, прерывистое, как дыхание астматика, который начинает хрипеть одышкой при быстром шаге, нащупывает в кармане пальто ингалятор, останавливается, вдыхает шумно и жадно: еще вдох, ещё один, чтобы не упасть от быстрого заполошного бега. Ветер становится ещё злее, яростнее, от чего даже в перчатках руки быстро замерзают, и Пьеро почти перестаёт чувствовать свои пальцы. Дыхание вырывается белым облачком, которое тут же тает в ледяном воздухе машины. Он трёт ладони друг о друга, словно первобытный человек, пытающийся добыть огонь, но безрезультатно.

— Мы могли бы поговорить с ним прямо сейчас, а теперь даже не знаем, где его искать, — отвернувшись к окну, Анненский с недовольством пытается разглядеть полуночную мглу за ним. Наконец, он успокаивается, и привычная легкость возвращается. Глубоко вздохнув, Рома очищает мысли от всего лишнего. — Знаешь, когда... Что?

Смущение и неверие теряются в головокружительном восторге, когда он заглядывает в протянутый Арлекином конверт. — Это же,  — весёлый, чуть взволнованный тихий щебет наполняет салон автомобиля. Этот маленький, но очень значимый подарок сразу же завладевает его сердцем. Волна восторга охватывает Анненского, унося прочь все заботы и тревоги. На губах появляется лёгкая улыбка: цепочка была не просто украшением, а знаком внимания, заботы и понимания. Маленький кусочек серебра, словно напоминающий о ценности момента, о любви и тепле, которые окружают их. Рома бережно прижимает подарок к груди с искренним, поистине детским восторгом.

— Спасибо! Я... а как же, — алые щёки выразительно пылают на фоне бледной кожи. Пьеро подается вперёд, касается подбородка Арлекина, прочерчивает подушечками пальцев линию вдоль и замирает. Затем касается нерешительно чужих губ своими. Мягкие, тёплые, всё еще с еле ощутимым привкусом корицы — в них теряется его судорожный выдох, после которого лёгкие начинают пылать огнем. — С наступающим Новым годом тебя. — Пальцы скользят дальше и вверх, касаются волос.

Сладкая грёза разрушается от негромкого стука в дверь, когда ту случайно задевает мимо проходящая группа туристов, и Анненский резко отстраняется. — Скоро полночь, мы всё равно не успеем доехать до дома. Может быть, заберём из багажника сумку и вернёмся на ярмарку?