Белесый пар вьётся над горячей водой, клубится и выгибается, липнет к стенам и к стёклам, оседает на них толстым слоем конденсата; Рома из-под полуопущенных ресниц наблюдает за маленькими прозрачными каплями что медленно стекают по затёртой плитке. Она будто бы впитала в себя всю тяжесть времени, всю его неумолимую поступь. Когда-то светло-голубая, теперь плитка напоминает что-то среднее между серым и грязно-бирюзовым, словно выцветшее небо после долгого дождя. Трещины. Их много. Они змеятся по поверхности, тонкие, как паутина, и глубокие, как шрамы. Одни едва заметные, другие широкие, с облупившимися краями, будто плитка пытается сбросить с себя груз лет, но не может. В её углах чернота, въевшаяся навсегда, как память о чём-то давно забытом. А ещё запах. Сырость, плесень, что-то старое, что-то вечное. Это не просто плитка, это история.

Пьеро большим пальцем смахивает несколько капель, что безмятежно подремывают на бортике ванной. Звучно подпевая громко играющей песни в наушниках, он выдавливает немного холодного шампуня к себе на ладонь, опускает её на макушку, скользит по мокрым волосам и приглаживает. Сейчас и не скажешь, насколько кудрявыми могут быть эти тёмные волны. Пар от достаточно горячей воды поднимался выше, становился более густым, из-за жары снова стучит в висках. Скользнув по лбу тыльной стороной ладони, он смывает лишнее с волос и будоражит воду и мыльные пузыри, которые поднимается выше бортиков ванны. Рома некоторое время заинтересованно играет с белоснежной пеной, невесомыми облаками обнимающими его со всех сторон, аккуратно рисует на ней иероглифы, пока вскоре ему не надоедает и он полностью не погружается в горячую воду, прикрыв глаза. Впервые за долгое время ощущает, как его тело окутывает приятное тепло, и он расслабляется.

Густые вьющиеся волосы всегда было трудно высушить, не говоря уже о том, чтобы привести их в порядок. Пьеро встряхивается, оставляя за собой мокрые следы. Не без труда находит полотенце, криво обматывает его вокруг бёдер и предплечьем толкает дверь, но не спешит выходить: за пределами нагретого паром помещения невыносимо холодно. Он тушуется и набравшись решимости, с хлопком закрывает за собой дверь. Однако попытку добраться до дивана тормозит тяжелый, заинтересованный взгляд, из-за которого хочется слиться со стеной, чтобы просто исчезнуть из поля зрения. В один момент становится неловко, когда Рома сталкивается почти нос к носу с Артемоном. Прежде он не позволял себе подобного. Однако сегодня... Наклонившись, он аккуратно подхватывает с пола свою кофту и приглаживает влажные волосы ладонями.

— Один, — бурчит парень, надевая первым делом штаны. Конечно, без белья неудобно, но не в первый раз.
— Меня зачем-то вызвали, но Ко... Кхм, Арлекина сегодня нет, — на щеках появляется румянец. Обратно в реальность возвращают привычно наглые, в повелительном тоне слова Артемона.

— Я никуда один с тобой не поеду, — неожиданно резко, хоть и не раздражённо, отзывается юноша. Волнение жжёт в груди, вспыхивает за рёбрами огнём так, будто в горстку пороха намеренно кинули подожжённую спичку. Оно слепит: шипит, трещит искрами, бросающимися в воздух мимолётными взрывами, которые исчезают, стоит им только мигнуть секундным бликом, подталкивает ладонью: ударяет в лопатки бушующим весенним ветром, словно заставляет двигаться быстрее, на поворотах чертить неровную линию. Ожидание пробирается под кожу барабанным стуком. Рома чувствует, как от волнения по его коже бежит полчище мурашек и ему одновременно становится холодно, жарко и беспокойно.

- Подожди, можно я хотя бы допью чай. Артем, Артемон?

Старший «по званию» становится раздражительным и самую малость задумчивым. Пьеро замечает это очень хорошо, но не определяется до конца с подходящей случаю реакцией и просто отводит взгляд, не делая почти ни единого вздоха, пока не садится в машину. Усталость всё же берёт своё, постепенно вызывая тяжесть в руках, ногах и голове.

В мартовскую ночь Санкт-Петербург погружается в темноту, словно укутанный в плотный бархат. Рома широко зевает и прижимается лбом к холодному стеклу, считая проезжающие мимо автомобили: «Один… два… три…» Цифры начинают сливаться, а тихое урчание мотора убаюкивает. Счёт теряется, и борьба с сонливостью сменяется смутным ощущением покоя.

Резкий толчок и затем машина останавливается в незнакомом петербургском дворе. Кажется, он задремал, потому что будит его резкий, но с нотками иронии, знакомый голос. Пьеро приоткрывает глаза, удивлённо оглядываясь по сторонам, и потирает ладонью лоб, смаргивая сон.

Отредактировано Pierrot (2025-01-11 02:14:23)