Цзиянь даже не понимал, Сколько подарков уже сделал. И это даже немного жаль: если бы наглость Ровера проявлялась иначе, более материально, может быть, правильно, он бы тоже не считал всё то подарками. Может быть бы отреагировал иначе, может быть бы захотел подарков ещё, чаще, больше. Нет, не то чтобы он был бы против, кхм, но суть-то совсем не в том. Цзиянь заботился о нём, обеспечивал всем и даже больше. Как кота. И как человека - тоже. Ничего не просил взамен, не возмущался. Что означало - подарок. Куда более тяжелый, чем можно было представить, и совсем удивительно, что Цзиянь никогда не говорил об этом. И не думал. Что перчатки - в его понимании стали первым. Чужие слова лишь подтвердили прежние мысли, на что - снова - не ответил. Если его человеку нравилось так думать, если ему так проще и понятнее, Ровер не станет усложнять. Он непременно успеет сделать это (усложнить) ещё тысяча и одним другим способом.

- Постараюсь не быть слишком любопытным, - Ровер согласно кивнул, "одобряя" тем самым договоренность. Не то чтобы он планировал отходить далеко. Как и полагал, что скорее всего будет держаться ближе, как и держаться за руку хоть как-то. Просто чтобы было привычно и уверенно хотя бы первое время. И даже предполагал, что Цзиянь не выступил бы против: в этом не должно было иметься ничего "такого". За руки держались и друзья тоже. И спасатели. И врачи. И случайные люди, выступавшие в моменте поддержкой. А она Роверу вполне могла понадобиться. А может быть и не только ему. Однако от полученного одобрения стало на одну потенциальную тревогу меньше.

Кивок: нет, не выходил, не бывал. Хоть в некоторых вещах он максимально понятен и предсказуем, вот уж, хах.

- Хорошо, что с запасом. Если честно, мне кажется, что мы оба недооцениваем уровень возможного любопытства, - в первую очередь Ровера, разумеется. Но ведь и Цзиянь не ходил в подобные места каждый день, каждый месяц или хотя бы каждый год. Тем более не один. Даже если бывал когда-то, наверняка океанариум не стоял на месте, что-то оттуда пропадало, что-то появлялось, потому даже отставному военному непременно отыщется что-то любопытное. Может быть они влюбятся в раб из разных залов, там и застряв, а может быть окажутся очарованы чем-то общим, и, снова, так и застрянут. Звучало здорово, если честно.

Ровер уже готов был отбыть в приключение, чтобы сначала познать улицу глазами человека, нормального во всех смыслах, а после окунуться в подводный мир океанариума, однако легкий вес метала в руке заставил затормозить, с удивлением уставившись на свою ладонь.

Какое-то время пришлось на понимание, обработку, осознание. Слова. Ключи. Дом. Слова. Ключи. Дом. Цзиянь. Ключи. Слова. Дом. Вес в радони... кажется, Ровер завис на дольше, чем предполагала ситуация. А после поднял на своего человека удивленный, немного даже ошарашенный взгляд. Да, Ровер многого не понимал. Но это не значило, что он был единственным, кто многого не понимал. Даже если "многое" подразумевало разные вещи.

Стоило бы двинуться, наконец, но Ровер замер, словно вкопанный, и просто смотрел на Цзияня, переваривая что-то очень... теплое. Тяжелое в весе, но такое важное. Настолько, что сердце забилось более гулко. Чтобы затем, совершенно не задумываясь о чужом комфорте и предпочтениях, обхватил руками, стискивая крепкими объятиями, пока однако рука продолжала сжимать в ладони ключи.

- Это... - голос оказался глухим, потому что в моменте сел, вынуждая Ровера глубоко выдохнуть. Неуместная драма, неуместная задержка. Но он ничего не мог поделать с тем, что испытывал. Ничего не мог поделать с тем, что... - ты даже не представляешь, насколько многое это значит для меня, Цзиянь, - глухо упираясь в чужую верхнюю одежду, отчего его практически не слышно, наверное, ведь на улице не так тихо, однако и это было не важно.

У Ровера никогда не было ничего своего. Не было места, куда можно вернуться. Не было места, где бы его ждали. Не было дома. Даже если слова носили исключительно эмоциональный окрас и по факту Ровер не имел к этому жилью никакого отношения. Хотя бы ради того, чтобы услышать эти слова (от своего человека), эта вылазка уже стоила того.

Он простоял так какое-то время, пытаясь успокоить бурю внутри, прежде чем отпустить, отступить и отвернуться, двинувшись в сторону от дома:  в каком-то смысле, собственный же порыв стал пинком, "толкавшим на первый шаг". Он торопливо вытер глаз, прежде чем запихнуть руки в карманы и двинуться. Не знал всего пути, но посмотрел на карту, в какую сторону, а поскольку скрывался в подворотнях вокруг дома, использовал их за ориентиры направления.

Внимание достаточно быстро переключилось, расплываясь повсюду: видеть мир людей, будучи человеком вне замкнутого пространства, не торопившегося и не учившегося, ещё и в ночи, когда видно куда меньше, но при этом людей меньше также, потому рассмотреть можно достаточно - это всё новое для него, всё без исключения. Не прекращавшийся опыт туриста. Следовавшего рядом со своим человеком, чтобы держаться поближе и таким образом балансировать себя. Успокаивать. И просто ощущать, что не один. Потому что рядом с Цзиянем всегла тепло и спокойно.

Столько всего, что видел впервые, несмотря на общую однотипность что строений, что дорог, что светофоров, что Ровер даже не заметил, сколько времени занял их путь и когда именно оказались у океанариума. Глазами - смотрел и запоминал, ушами - слушал, не отходя от Цзияня, потому что неизменно не имел цели блуждать один, их двое было на старте, так бы до финиша и оставаться. Чужой голос неизменно нравился, как и то, что рассказывал; особенно те части, что та кили иначе были связаны с Цзиянем, его верой в прошлом, даже если то было что-то нелепое и детское сейчас. Своих историй у не-кота из неоткуда не имелось, но узнавать истории этого конкретного человека ему нравилось больше, чем наверняка понравились бы собственные.

Оставил все базовые манипуляции на более знавшего, однако неизменно запоминал. На самом деле, Ровер бы и сам разобрался, если бы оказался здесь один. Но это заняло бы больше времени, а ещё точно бы доставал всех вопросами, точно словно из глуши какой приехал, где от цивилизации одно электричество и нестабильный интернет. Если честно, воспринимать себя туристом или неотесанным приезжим - это вполне ничего, помогало оправдать собственную несуразность, неприспособленность и будто бы создать правдоподобную легенду. Словно не ничто из неоткуда, а человек с простой, но имевшейся предысторией. Такой, в какую самому легко поверить. Будто бы легче. Приехал к дальнему родственнику или другу по переписке (не хозяин и не возлюбленный) - звучало неплохо, да? Мысли лишние и не пригодятся, но ситуативно приходили в голову, чем-то даже отзывались и нравились. Кот любил играть, а для недо-человека это вполне себе тянуло на подобие игры в продолжение четвероногой привычки.

- Пойдём по кругу, зал за залом, - фотографии в интернете, отзывы и несколько коротких видео помогли в формировании ожиданий и даже некоторого планирования. Конечно, там непонятны масштабы и не имелось объема, в реальности все впечатляло и отличалось. Но то, что запомнил, по общим чертам вполне отличал. Вход ведь один - там должны быть первые залы, самая впечатляющая часть, которую Ровер ждал - это подводная галерея, разделенная на несколько секторов, а дальше ещё несколько залов и большие вольеры с обитателями глубинных вод, но не рыбами, тоже застекленные. Где-то по мере продвижения ещё должен был иметься вид сверху, кажется, на царство акул или что-то в этом духе. Ровер прочитал, что здесь было немало особенных рыб, бравших начало от покровителей и предков ещё с тех времён, когда в мире бок о бок с людьми жили драконы. Интриговало! Те рыбехи должны быть или очень важными на вид, или как-то особенно красиво переливаться. Он бы и на то, и на другое посмотрел.

Достаточно быстро оказалось, что одного визита им в самом деле могло не хватить. Большая часть залов не были прямо большими, во многом рыбы схожи между собой, как и их повадки да действия: плавать в воде, по-одиночке или в стае, быть активными, прятаться под камнями или прилипать к предметам, включая стекло, чтобы питаться тем, что на них оседало. Однако при всей схожести и даже некоторой монотонности, окружение каждого аквариума различалось, а если всмотреться, то и между обитателями вырисовывались свои различия. В общем, имелось, на чем застрять, обо что спотыкаться и на что залипать, чтобы время летело куда быстрее, чем казалось. Им обоим, похоже, хотя Ровер не уверен, что Цзияню настолько же интересно. Что служба, что медицина, что наличие детства, жизнь в информации, как и выработанная эмоциональная гамма - это наверное сказалось на нём и теперь удивить мужчину было куда сложнее, как и вызвать яркие эмоции. Хотя если бы какая-то пестрая рыбеха ему приглянулась, интересно, оказалось ли бы возможным завести подобную домой? Чтобы радовала (и тренировала кошачью выдержку не есть мелкое, когда не голоден).

Но более всего Ровер желал пройтись по всем отсекам подводной галереи и большим вольером, потому следил за тем, чтобы они оба не теряли слишком много времени здесь и не вычитывали каждую бумажку - читать надо только про тех, кто интересен, а лучше просто посмотреть название, запомнить, и потом попросить помощи у интернета, чтобы не терять время пока здесь.

Наконец, дошли. Не-кот в момент замедлился, задрав голову и едва ли рот не открыв (ладно, в какой-то момент и такое было), широко распахнутыми глазами жадно и очарованно наблюдая. Вода кругом. Все окрашивала в голубое и синее. И там, внутри, разные-разные рыбы жили своей жизнью, будто не осознавая даже, что на самом деле загнаны в аквариум, и будто бы это они здесь на каком подводном транспорте в чужой обители.

Ровер настолько впечатлился и увлекся, что в какой-то момент даже отошёл от Цзияня (когда перестал стоять на месте, разинув рот и буквально гипнотическим образом практически проваливаясь в транс). Передвигался беззвучно и осторожно, будто бы в самом деле способен своими шагами издать какой-то шум, нарушив особое подобие тишины, сложившее здесь и разбавляемое разве что звуками воды, записывавшимися по ту сторону стекла и транслировавшихся по эту.

Пресная вода, лишенная хищников.
Соленая морская вода, лишенная хищников.
Соленая зона акул, на которых потом вроде как можно посмотреть сверху, если между залами подняться по лестнице.
Океаническая.

В каждой Ровер застревал надолго, совершенно увлеченный и разве что иногда оборачивался на Цзияня, чтобы посмотреть, не потерялся ли тот, не скучал ли, и что из всего привлекало внимание больше других в этом изобилии. Несколько раз они просто пересекались взглядом - вероятно, мужчина смотрел на то же, на что и Ровер. Который... если честно, поглядывал не только для того, чтобы проверить, как там его человек. Но и потому, что, ну... он никогда не видел Цзияня в подобной обстановке и при подобном освещении. Он мог смотреть на него всегда и везде, привычное дело, но сейчас... будто бы что-то особенное. Привлекало и радовало глаза, вынуждая не забывать то и дело поглядывать, даже несмотря на искреннюю заинтересованность в аквариуме. Да, он таких рыб не увидит дома, не стоило терять время, но так он и Цзияня дома не увидит, ну... вот таким. Зачаровывающим и достойным того, чтобы на него смотрели, ничуть не меньше рыб. И даже без пестрой чешуи не уступавший в своей яркости им всем. Легкое волнение внутри, но однвоременно с тем хорошо от того, что Цзиянь с ним, даже если наивно или преувеличенно.

Однако в какой-то момент одно из скоплений привлекло внимание Ровера достаточно, чтобы уйти в наблюдение с головой. Бэби-Нарвалы. Их здесь всего четверо: две взрослые особи и два детеныша разнившегося возраста. Таблица говорила, что они вырастают до трех метров в длину, хотя обычно немного меньше, и что у них всегда двое детенышей, всегда разнополых. И что являются дальними потомками Нарвалов. Некогда живших в нескольких точках планеты, а после переселившихся лишь в одно место, а там вскоре попав под угрозу исчезновения; последнюю особь видели около двадцати лет назад, и сейчас они считались вымершим видом, унеся свою историю и особые свойства, за которые ценились тысячелетиями, как поговаривали, вместе с собой. Зато Бэби-Нарвалы отлично приживались и хоть редки, но не находились на грани вымирания. И никакими особыми свойствами не обладали, кроме своего исключительного внешнего вида и достаточно высокой разумности.

Ровер сам не заметил, как много времени провел в наблюдении за этими существами. Как смотрел в одну сторону, как пронаблюдал взглядом за перемещением их "над" в другую, как последовал туда же, забывая моргать. Совсем позабыл, где находился. Что не один. Что его человек рядом. Прислонился обеими ладонями к стеклу и продолжал наблюдать, вглядываясь в этих удивительных существ. Один из детенышей проплыл мимо, проворачиваясь полу-боком в какой-то своей игре, затем - снова. Роверу даже показалось, что тот каким-то образом увидел или почувствовал, как нагло на того пялились, потому что замер и у Ровера появилась возможность увидеть его глаз и уставиться прямиком в него. Отличный от людей и типичных животных. Но такой живой. Такой темный. Такой прямой и глубокий, словно бы отсылал в... \\\

Сердце пропустило удар, стало трудно дышать. \\\\\\\\
Эти глаза.
Ровер инстинктивно заставил себя закрыть свои, что далось не с первого раза, однако картинка - глаз - таких, но не таких же - из головы не ушла, навязчиво застряв и не отпуская, утягивая в себя. Детеныш двинул хвостом и уплыл обратно к своим, издав привычный для них звук, частично даже слышный по эту сторону стекла. Но Ровер не обратил внимания и не услышал. Он, если честно, не замечал вообще ничего.

Холодно
Слишком светло
Массивное движение
Влага
"Чтобы было будущее, нужно постараться в настоящем."
Когти упираются во что-то теплое, пытаясь пробить, однако встречают сопротивление настолько сильное, что боль отдавала в пальцы; ещё немного и обломаются
\\\\

Ровер всё также стоял, замерев. Не моргал. Дышал все громче, все чаще, все более сбивчиво и словно бы врос в пол. Взгляд в какой-то момент открывшихсяглаз уставлен в никуда, фигура едва отражалась в стекле, почти неуловимо. Пыльцы чуть искривились в напрежении.

Звук не из-за стекла, он здесь громкий, будто прямо к него, в лицо.
Ещё холоднее
В глазах вода
И лед
Когтям твердо, пальцы - в лед
"Всё, что дарует врагу победу, враждебно тебе."
На него смотрит глаз, такой большой, и звук становится громче
Тряска
Холод
Лед
Тряска
Снова

Пальцы ощутили уменьшение сопротивления - когти пробились, вцепились прочно
Он видит взгляд, он видит глаз, в котором отражается... но не видит, что - что-то, в висках до боли сдавливает и колик заместо того, чтобы дать разглядеть
"Обрезать один за другим, вынудив врага сдаться. Кто-то должен, чтобы жили остальные."
А затем во рту ощущается твердость, после которой прыснула влага, а когти получили свободу
\\\\

Взгляд опустился на собственные руки, упертые в стекло - лапы - когти - они мерцают, они без формы, они то есть, то нет, то нигде, то под водой, синей-синей, а потом над водой во льдах - белых-белых, трудно не щуриться от такой нестабильности. Забрызганы и окрашены во что-то голубоватое и вязкое. Снова сощуриться, дернуть головой, отогнать это наваждение. Не видеть этих рук, убрал от стекла. Пальцы коснулись висков, голова опустилась, дыхание не успокаивалось.

Холодно
Света все также много, но движение после своего всплеска постепенно затихло
Пронизывающий шум, визг, рев, после которого.. звеневшая тишина, разбавляемая волнами
Слишком яркое холодное небо
Вкус в горле, холод, небо, темнота.
\\\\\\\\\\\\\

Ровер вздрогнул, ноги отмерли, но будто потеряли в устойчивости. Если бы не стекло, то точно бы упал. Однако что за форма, что он видел, что делали его руки... лапы... когти... Торопливо, будто ошпаренный, он убрал их. Забегал глазами совершенно одурелыми, потерянными, дезориентированными, полными испуга по сторонам. Ноги, не удержав баланса, вместе со всем телом отшатнулись, пока дыхание продолжало быть громким и частым, воздуха ни то слишком много, ни то не хватало.

Так и не понял: сумел ли устоять на ногах, остановившись самостоятельно, уперся ли спиной в противоположное стекло на той стороне или встретил естественное препятствие в виде кого-то. Что-то ещё? Что... кто... мог здесь ждать... под водой... Золотые глаза судорожно и всё также очумело уставились на Цзияня, когда резко обернулся. Будто бы кошачьи, с такими же узкими зрачками, однако подсвечивались совсем не так, как у котов в ночи. Мерцая, транслируя, наполненные принятием, болью и страхом; испугом от знания о злом намерении. Но сфокусироваться на Цзияне не смог, потому вскоре торопливо отвернулся обратно и ненадолго закрыл лицо руками, сильно-сильно зажмуривая глаза до тех пор, пока хватка в висках и черепушке не отпустила.

Сколько времени всё заняло?
Ровер не знал. Не уверен, что хотел бы знать.
У него всё нутро тряслось, словно бы облили ледяной водой, и это отдавало в ноги и даже руки. Но надо держать себя под контролем, чтобы все было в порядке; или хотя бы казалось. А лучше всего - просто молча двинуться дальше по галерее. Чтобы никто ничего не успел заметить, а всякие безобидные фобии проявлялись по-разному, какая разница, каждый человек болел по-своему, да? Только ноги вели дурно, а взгляд пришедших в норму более не светившихся глаз тупо смотрел на обувь, не решаясь осмотреться. Пока кругом вода, пока кругом существа. Боялся того, что может увидеть за стеклом. И прикасаться к тому, с кем договорился быть рядом, как они решили в случае чего, тоже не стал, лишь сильнее натянув шапку и глубже в карманы засунув руки, которые сжимал до следов на ладонях. Ему очень бы хотелось взять Цзияня за руку, почувствовать тепло и спокойствие, но те когти... его когти?... не причинить вреда, не враг врага. Свой человек. Весь мир. Любимый, дорогой, теплый. На которого отчего-то не было сил даже поднять взгляда. Потому что боялся того, что мог увидеть. В Цзияне. Если и такое они переживут вместе... нет, Ровер не желал тому подобного.

- Я голодный, Цзиянь. Эти рыбы навеяли такой сильный голод, что меня, кажется, начало тошнить от голода, - только и смог выдать совершенно ровным голосом в контраст, пожалуй, всему (вообще всему). Ничего не случилось. Не глядя. И ощущая бесконечное, опустошающее разочарование, природа которого непонятна, нор застряла где-то внутри, каким-то образом обнаружив щель и проникнув (выбравшись из-заключения).

Отредактировано Rover (2024-12-29 04:35:13)

Ему на самом деле хотелось вовсе не есть. Ер взять за руки, заставить х обхватить себя, зарыться куда-то в ворот и молчать ближайшую вечность. Где пустота в голове, где никаких сложностей, условностей или мыслей, где только чужое тепло и собственные разносившиеся вибрации. Ничего больше. Хоть на улице, хоть в доме, хоть на крыше, хоть в лесу, хоть на свалке - это не имело значения. А заместо того лишь обессиленность , словно из него выжали всю энергию и соки, да стопка уничижительных мыслей, от которых охота ни то себя жалеть, ни то презирать - это одно и тоже, впрочем.

Ему на самом деле хотелось бы потянуться, взять за руку, крепко-крепко сжать. Хотелось, чтобы Цзиянь касался. Как угодно. Мог бы молчать или рассказывать свои истории, и не-кот бы как всегда слушал, потому что единственно значимый для него голос во всём мире, успокаивал и вызывал почти трепетное наслаждение. Больше - ничего не хотелось. Но заместо того всё складывалось, конечно же, иначе.

- Потерплю. Попробую. Но дома съем всё, что найду, - продолжая эту глупую легенду. И сразу же отсекая все варианты с "приготовлю тебе еду". Не-кот "слишком голодный, чтобы ждать, съест и слона". Он не собирался вынуждать мужчину ещё и не запланировано готовить в ночи, в концами портя время, потому что сам и этого полноценно сделать не способен.

Ровер не смотрел на Цзияня. Совсем. Не думал ни о чём хорошем. В его голове словно бы колесо для белки и ничего кругом, звук этого крутившегося кольца раздражал, но что ещё делать? Такого ничтожного и единственно знакомого. Ни с чем другим, что бы ни заносили, освоиться не удалось - ни на что другое, кроме чертового колеса, повторения одного и того же (как говорили) не способен. Даже составить компанию своему миру, чтобы вечер для них обоих стал запоминающимся. Не в том смысле, каким оказался по факту.

Потом так и держал руки в карманах, никак - ни видом, ни словами, ни даже дыханием - не отсвечивал, затих совершенно. Жаль, желудок отказался подыгрывать, что подтвердило бы озвученные слова и разрядило бы обстановку, ведь Ровер умудрился и Цзияню настроение испортить (некоторые вещи не надо видеть, чтобы знать и чувствовать, и тем более - накручивать), хотя совершенно того не желал. Лучше бы они никуда не шли. Лучше бы его человек пошёл с кем-то ещё, а Ровер злился, мстительно не подходил ластиться, но потом всё равно сдавался, вылизывая и одаривая всем своим вниманием. Ничего дурного в четырёх стенах. Ничего плохого в том, чтобы быть мизерным, простым и примитивным. Как кот. Которому позволялось ластиться и которого Цзиянь ласкал всякий раз, когда имелась возможность. Не человека. Ни тогда, ни сейчас.

По спине прошелся неприятный, почти обидный холодок, от которого в груди застрял не озвученный и не выраженный корм. И от чужих слов, когда они удалились от освещенной части туда, где даже камер точно не было, кот отчего-то стал лишь тяжелее. На какую-то долю секунду Роверу даже показалось, что он ненавидит. Этого черного кота. Эту форму себя. Завидует до тако степени, что котов запустить когти в глотку. И выдрать. Ни то коты из себя, ни то себя - из кота. Чтобы наконец стало понятно. Легко. И все тепло, вся ласка - доставалась только ему. Чтобы Цзиянь давал её ему "всему". Быть человеком - это целый ворох преимуществ, не только сложностей, но какое Роверу до того дела, если то единственное, чего он желал, давала ему лишь эта пушистая черная оболочка?

- Пожалуйста, прости за все неудобства, Цзиянь, - негромко.

Не долго раздумывая, он лишь убедился в том, что уличных или частных камер нигде не было, прежде чем обратиться в кота и шмыгнуть по чужой руке на шею. Чтобы устроиться там, зацепившись когтями для баланса, и молча держаться до самого дома. Не мурча и не издавая никаких звуков. Чтобы не воспользоваться ключами от дома (своего, их дома - как сказал Цзиянь). Чтобы не ластиться и не возвращаться в форму человека, а лишь выпросить еду и удалиться на лежанку, не в состоянии справиться с ситуацией. Ни с каким из её аспектов. Не в состоянии вынести самого самого. И того, что целый мир для него, цельный и одинаковый - это не тоже самое, что он для самого целого мира. В ужасе не столько от того, что случилось в океанариуме - при всем ужасе та ситуация не казалась... непонятной, она не вызывала вопросов и не была сложной, будто бы определенность, - но от того, что было сейчас, как и от незнания от того, что с этим сделать - на каждую секунду момента "потом". У него нет ни решения, ни ответа, ни компетенции. Сегодня - даже на то, чтобы дать то единственное тепло и успокоение, которое Цзиянь от него принимал. Сегодня он и как кот провалился тоже.

Отредактировано Rover (2025-01-03 20:33:20)

Если честно, Ровер чувствовал себя разбитым и выжатым ещё какое-то время. Это ощущение ослабло, но не исчезло: ни во сне, ни поутру, ни к обеду, ни к ночи, ни к следующему дню, ни в последовавшие за тем дни. Отчасти, произошло наоборот, и в скором времени тревожность и непонимание вновь начали возрастать подобно кому, так никогда не раскрошившемуся ни разу прежде. И впервые причиной этому являлся не только Ровер, но и Цзиянь, его человек. Пускай сам не-кот играл ключевую роль и неизменно являлся главным виновником того, что нечто снова пошло не так.

Сначала Роверу казалось, что это игра настроения и воображения, однако дни проходили, и "показалось" всё никак не рассеивалось: Цзиянь в самом деле стал меньше его касаться. В форме кота. Не так много и не так часто гладил, не реагировал на многие из тех "приглашающих уловок", которыми кот обычно зазывал и привлекал ласку. А ведь знал же, что хотел, чувствовал, пускай это даже какое-то иррациональное "знание". Но отчего-то не трогал.

Наверное, Ровер чем-то его обидел. Что-то сказал не так. Сделал. Но когда был в форме человека, ничто не изменилось: они разговаривали о тех же вещах, молчали как и раньше, как и раньше - Ровер старался не нарушать чужого личного пространства, соблюдать такую необходимую Цзияню дистанцию и подавлять в себе все те непонятные ощущения и мысли, от которых злился сам на себя и закручивал в такой степени, что даже на книгах было трудно сфокусироваться, текст не воспринимался. Но было неправильно требовать внимание, как и обвинять. В какой бы то ни было из форм. Цзиянь имел право и ничего не должен был. Если Ровер что-то не понимал и не видел очевидного - это только его проблемы, мужчина не способен был дать ему не третьего глаза, ни каплю мозга, ни шире открыть два уже имевшихся, чтобы смог, наконец, видеть и понимать очевидное, не думать о глупых вопросах и не портить настроение ни себе, ни тому, кто давал и терпел так многое.

Первые дни, когда Ровер понял, что ему не показалось, он старался уважать решение Цзияня. Что бы тем не вело, он имело на это право, не-кот - нет, в какой форме бы не находился. Чтобы лишний раз не надоедать и не раздражать, он выбирался через окно на улицу, чтобы подолгу блуждать по окрестностям, а после возвращения лежать где-то поблизости и мурчать. пользоваться ключами не мог. Считал неправильным. Не понимал, зачем Цзиянь вообще доверил ему сто-то столь значимое, этот шаг - это... слишком серьезно. Что-то слишком значимое, к чему Ровер не готов, очевидно, ведь с той самой ночи между ними не было ничего хорошего. Плохого - тоже, но Ровер ощущал, что его избегали. Значило ли это, что он надоел? Что ему не рады? Что он... мешал? Несколько раз имелись порывы спросить напрямую, однако Цзиянь в прошлом едва ли давал прямые, понятные ответы, потому что при всей прямоте характера был деликатен, учтив и немного неловок, не уступая в этом Роверу. Потому не было причин полагать, что в этот раз что-то будет иначе. А может быть дело в том, как раз будет: и Ровер... боялся. Услышать эти слова. Такой ответ. И пытался приготовиться, подготовить себя к ним. Но не мог. Одна только мысль по направлению в ту сторону - обратно на улицу, из своего мира, без своего мира, без Цзияня - вводила в ступор и буквальный ужас, утяжеляя и без того разросшийся в размерах камень. Это всё было бы очень глупо, но как решать глупые ситуации Ровер не узнал. Ситуации глупые, но он всё равно глупее.

В какой-то момент начал пользоваться интернетом, пытаясь найти ответы там. "Пропало желание гладить кота", "раздражает питомец", "что делать, если надоел кот". Интернет сказал, что кота можно отдать на руки или в приют, а некоторые предпочитали улицу - но Цзиянь слишком учтив, чтобы так просто его выставить, да? А ещё интернет сказал, что проявление равнодушие и отсутствие интереса к тому, что прежде его вызывало, могло быть следствием депрессии, новоявленной или обострившейся. Что от нее пропадал аппетит, интерес к чему бы то ни было, половое влечение. Что она пожирала людей изнутри, сказываясь на настроении, и что если в неё попасть, то не вылезти. И что с одной стороны людям надо давать их время в такие моменты, но с другой - не позволять провалиться в болото, из которого те могут не выбраться. Интернет вообще много чего говорил и предполагал, но это было одним из двух вариантов, на котором Ровер остановился.

Депрессия. Первый пункт. Как и собственное эгоистичное желание, нехватка прикосновений и ласки - Роверу этого не хватало. А Цзияню нельзя было тонуть. Потому в виде кота Ровер был напорист и навязчив, пытался задействовать все свои чары: в наглую напрашивался на ласку, не сдавался, пока мужчина не сдастся хоть ненадолго. Всегда был где-то рядом, мурчал, терся о ноги, облизывал всё, что попадалось, игриво бросался на обувь и ноги, под эти же ноги кидался, выкручиваясь во всю длину в невероятные кошачьи формы, глядя прямо в лицо и едва ли не стрелками зазывая, чтобы Цзиянь обратил внимание. Не прошел мимо. Погладил. Приласкал. Не закрывался в комнате и не уходил на улицу (снова), не появляясь какое-то время после. Коты и мурчание способны излечить. Он даже коробку котят в каком-то сериале нашел с миллионными просмотрами, потому хоть и не был коробкой котят поверх печального пациента, старался собой заменить целую коробку. Иногда побеждая. Но всё равно понимая, что что-то не так. Что Цзияню... не нужно?

Одиночество. Второй пункт. Цзиянь не пил, от него на протяжении долгого времени (до той самой ночи?) не пахло сигаретами, как и не пахло другими людьми, особенно женщинами с их гормонами. И домой он тоже никого не водил: ни друзей, ни женщин, ни других животных (Ровер бы не простил). Ровера ему недостаточно. Интернет сказал, что из-за каких-то там травм и долгого отсутствия как мотивации, так и опыта, социальные навыки могли теряться, а когда желание возвращалось, уже упавшая самооценка и утраченные навыки толками к воздержанию от попыток начать снова, страх провала, отторжения, "не справлюсь" и так далее. Что не отменяло желания как социализироваться, так и утолять естественные потребности. Сделать тот самый шаг, из-за чего постепенно влияние на настроение и поведение может стать пагубным и очевидным... а если добавить к этому "пункт первый"! Несколько раз Ровер, скрипя душой и едва ли не ядом капая от всего того, от чего его распирало, "терялся" в форме кота, чтобы случайно наткнуться на какую-то красивую девушку, потереться о неё и "вынудить вернуть котика домой", как раз когда там был Цзиянь. А после - снова удалиться, чтобы ничего не видеть, ничего не слышать и не завидовать тому, что кто-то просто был человеком. Нормальным. И чтобы не начать остервенело драть диван когтями, презирая себя и откровенно завидуя. Однако ни новых звонков с новыми голосами в трубке, ни запахов гормонов - каждый раз ничего подобного не случалось, и спустя несколько попыток Ровер перестал пытаться, заместо того "случайно" то и дело оставляя в закладках несколько ссылок на профили девушек на сайтах знакомств - о них тоже узнал из интернета, многие говорили, что там можно было найти часть "исцеления" и начать оттуда, чтобы вернуться в жизнь. Вкусов Цзияня не знал, потому ориентировался на возраст, красоту, здоровый внешний вид и то, как выглядело улыбка. Но звонков всё равно не было, как и запахов, как и новых людей в доме. И гладить... Цзиянь также часто как прежде всё никак не стал. Ровер продолжал что-то делать не так.

И потому интернет познакомил его со словом "работа". И появился третий вариант, не конфликтовавший с двумя прежними, но дополнявший их: деньги. О чем мужчина наверняка не говорил, потому что об этом говорить не принято, а он учтив. Но оттого проблема не переставала существовать. Возможно, Ровер стоил слишком дорого. Не приносил денег, но расходовал их. Ел. Нуждался в одежде. Пользовался светом. Интернет рассказал много страшилок о цене всего на свете, отчего Ровер ушел в ещё большее уныние, а ощущение бесполезности и ничтожности стало давить с новое силой. Потому, коли никакой ласки, никакого довольного Цзияня и никакого результата от всех манипуляций, не-кот между делом пытался найти, как такому как можно заработать деньги. Найти работать. Порадовать Цзияню. Без настоящего имени, без возраста, без места рождения, без документов, без образования, без навыков, без талантов. Совершенно бесполезного. Способного только быть котом, игривым и-или покладистым, и радовать ласковостью.

Интернет помог и в этом. Только... Ровер не уверен, что был готов к правде. К такой помощи. К таким ответам. Он... если честно, в какой-то момент уловил, что нет ничего, к чему бы он был готов. Не после, не....

"Работа для котов"
"Заработок для молодых нелегалов без образования"
"Способы порадовать своего любимого человека"
"Мужчина жестко воспитывает своего требовательного котика за..."
"В заду после хвоста достаточно места для..."

Ровер вообще не понял, в какой момент его запросы перетекли в заглавия ссылок. Какая из них привела к этому, дала старт, отправной точкой, после чего обратилась в цепочку из видео, ярких заглавий, мелькавших пестрых, но неправильных картинок, как он... как так получилось?

Кажется, Ровер сломал ноутбук: видео не выключалось, а по сторонам от основного - еще два маленьких окошка с видео, и все оно со звуками, вводящими в ступор и отупение, вызывающими панику. И еще окошка, яркое и мелькавшее красным, которое сообщало, что "всё будет стерто через Х если деньги не будут отправлены на Х...". И никакие кнопки не работали. Мозг совершенно ничего не понимал, Ровер впал в откровенную панику. Единственная "кнопка", которая работала - его его сердце, бившееся так часто и так громко, что почти болело (или на самом деле болело).

Оцепенелый, он пытался понять, что происходит. И что... увидел. В какой момент потерялся и перестал обращаться на что бы то ни было ещё, ведь там мужчина... грудь как у Цзияня... которому нравилось... и другой мужчина... и другие два мужчины в другом видео, у обоих такая грудь... а в другом - там ноги похожи на Ровера... и они тоже, и всё то странное им нравилось. Не самки. Не воспроизведение потомства, не влечение к противоположному полу, естественное для людей тоже, понятное Роверу. Неправильно. Невозможно. Как... и как звучало, и их движения, а их лица... это боли? Как всё то, что там делали, могло нравиться. Как могло нравиться причинят боль такими странными методами, используя места для того не предназначенные к тому же, все эти странные предметы... и как такое могло нравиться тому, ком упричиняли боль, когд аэто ещё и ... и... все эти окна.

Голова разболелась не меньше сердца, а в голове гул, каша, застрявшие звуки. И скоро должен прийти Цзия... Что... делать?
Мозг отказывался работать, от паники и шока Ровера откровенно потряхивало, он бледен и не способен был сфокусироваться на чем бы то ни было, даже телом толком не чувствуя. Потому только и сумел, что кое-как захлопнуть ноутбук и, обратившись в кота, убраться на свою кушетку. На которой безвылазно пролежал до самого прихода (кажется, скорого) Цзияня. Только не дремал и не спал: сердце билось все также бешено, а глаза все также смотрели в никуда, будто бы кот завис и даже моргал реже положенного. Не побежал встречать, не попытался "не дать утонуть в болоте депрессии". Даже не услышал - сознательно. Бессознательно же сердце забилось еще чаще, стоило двери открыться и мужчине вернуться в квартиру. Потому что он увидит. Узнает. Потому что он... потому что то, что мужчина... а Ровер... и, значит, не имеет значения, а значит, может, хотел, раз такая же широкая грудь, как и тот, который, и... но...

Тело непроизвольно дернулось, совсем выпадая разумом. Боясь следить за Цзиянем, боясь думать. Да и не совсем замечая даже, если честно. Окутанный страхом, ужасом и непониманием. Интернет был полезен. Но сломал Ровера даже сильнее, чем Ровер ноутбук. И история поисков за всё это время, что он в принципе пользовался интернетом, могла бы точно показать весь его пути, как и где что-то свернуло не туда. Каковы были тревоги и запросы. Но только в той вселенной, где Ровер был нормальным человеком и умел разговаривать языком. А делать это ему, Кажется, перехотелось. Совсем. Как и становиться человеком. Снова. Потому что люди способны не только на странные поступки и жестокость, но и на то, что, ну... ломало природу и совершенно необъяснимо. Сложно. Пугающе.

Отредактировано Rover (2025-01-04 02:14:00)

Не вовремя. Как же чертовски не вовремя. Невозможно ещё более не вовремя, чем сейчас.
Цзиянь - сам - прикоснулся, Цзиянь, кажется, решился что-то сказать, спросить и поговорить - то, что у них получалось хуже всего, вернее, совсем не получалось, если быть честным. Но что наверное должно было быть, тогда бы наверняка заменило часть потребности в ласке и успокоило. Ровер всегда готов выслушать, всегда был для него где-то в зоны досягаемости, честный и открытый, направленный только на Цзияня - свой мир - и на ни кого (и ни на что больше). Но сейчас, но в этом моменте...

Ровер дернул хвостом, непроизвольно подставив голову под пальцы, чтобы продлить прикосновение, но этого не случилось. Захотелось проследить за рукой, подхватить лапами и вернуть на место, куда и полагалось потому что какого черта, но... тогда придется смотреть на Цзияня. А Роверу сложно. Он теперь совершенно ничего не понимал.  Совсем. Пытался, но не мог. У него и без того плохо получалось быть человеком, а теперь, кажется, шансы совсем пропали. Исчерпались. Рухнули. Возможно, как и желание, только начинавшее формироваться в какой-то момент и принявшее форму того смирения, что начинало находить светлые стороны в этой своей "истинной" форме. Стертые под коль. Интернетом и собственной глупостью.

Он собирался ответить, ответил бы, потому что чувствовал по чужому голосу настроение, улавливал труску в круках, а еще знал, как ощущался и как дышал его человек, когда тому трудно. Или страшно. Или грустно. Но ответил бы - человек. К сожалению, ничего не способный помочь Цзияню сейчас, только усугубить, навесить новых проблем и раскопать тот фундамент, что кое-как только-только утрамбрвался. Потому не ответил: ведь отвечают люди, не коты. Коты могли улавливать некоторые вещи, отвечать на них альтернативно. Но не реагировать как люди и не понимать всей речи. Они - просто коты.

От чужих слов внутри струны натянулись и стало невыносимо грустно, потому что Цзиянь ничего не сделал "не так". Потому что ни в чем не виноват. Потому что Ровер не хотел уйти. Только хотел тому счастья, сам не способный дать его. Ни как человек, ни как кот, как человек - вдвойне, как теперь точно знал. Его понимание и всякие границы сдвинулись, и в своем эгоистичном желании, да как угодно называйте, Ровер просто... не мог стать человеком и ответить. Каждый из них бежал по-своему, и Ровер в этом пожалуй останется котом. Так, как мог, как понимал, как не сложно, не как по треснувшему мосту из стекла, где что ни шаг, то непременно приближение к падению.

Тихо, ненавязчиво замурчав, он выбрался со своего места и осторожно забрался на диван, чтобы добраться до чужой руки. Чтобы приняться её вылизывать, тереться, снова вылизывать. Как бы ни было больно от чужих слов, как бы не ошибался Цзиянь в своих предположениях, Ровер в конечном итоге действительно уйдёт. Готов будет уйти. Если будет продолжать отравлять свой мир, делая его несчастным. Лучше тогда мир будет без него вовсе. Чем грустным. Усталым. Сложным.

Человек бы что-то и сказал, но кот - не способен. И Ровер вёл себя именно так, как вел бы кот, будто ничего за ним, котом, нет. Цзиянь не мог принять его с той самой ночи правды, сам Ровер, вероятно, тоже. Не своего человека, но себя. И раз так, то "лишнее", "мешающее" он отрежет. Выбрал кота. Которого мужчина в праве не принимать, если и он больше не радовал. Если и это ему не поможет. Тогда Ровер сотрет и эту свою часть из его жизни. Единственную часть, которой знал, как быть, которая примитивная и затейлива, которую он почти ненавидел, но, в конечном итоге...

В голове и внутри неразбериха, но у кота так быть не может. Когда кот видит, что его человеку плохо, он пытается тому помочь, чем может. Быть рядом, мурчать, вылизывать, показывать, что этот человек - весь его мир. Больше Роверу предложить нечего. И если прежде он допускал, что может быть ошибался, то теперь всякое понимание и представление о себе, о них, о людях, о мире, рассыпалась в пух и прах, точно сказав - нет, в самом деле не может, нечего. Если эта ничтожная мелочь Цзияню не нужна, он мог оттолкнуть и сказать об этом. Кот перестанет. Сделает выводы. И больше не будет пытаться.

В конце-то концов, за все эти месяцы чтения и познания мира Цзиянь ему так и не рассказал, не объяснил. Ни в тот день, ни до, ни после. Мир - в лице интернета - сделал это за него. За них обоих. Способом, который Ровер не способен назвать научением и пояснением. Но тем, что вызывало желание огородиться от такого странного мира. Даже если Цзиянь нуждался в помощи и был грустным. Потому что Ровер... тоже. Но у него не было депрессии, потому что был целый мир, и потому какая разница, есть ли депрессия, когда в итоге - вот так. Только щечками с усами о боковину руки и тереться, напрашиваясь хоть на какое-то внимание. Понятное. Единственно доступное и возможное. Для кота. И человека, который может быть даже не хотел быть его.

Отредактировано Rover (2025-01-05 14:49:18)

Цзиянь не отошёл и не устроился рядом, не стремился избегать, а просто прикоснулся. Этого не было достаточно, чтобы разом снять тревоги и вопросы, потому что и того, и другого слишком много, чтобы какое угодно действие было в состоянии подобное провернуть. Но дало немного успокоения, желанных прикосновений, подтверждение того, что Цзиянь не будет избегать его полностью и до сих пор способен... или желал прикасаться. Хотя ты кота, хотя бы, если не просто так, то хоть когда что-то не в порядке. Пускай устал и грустен даже сам. Это будто бы давало немного надежды. Не для Ровера, но для Кота-Ровера, чего по ощущениям сейчас - впредь - достаточно. Шанс на то, что его снова примут. Не будут избегать. И они вернутся туда, где когда-то были. Почти в ту ночь, раскрывшую истину. Может быть Цзиянь со временем успеет стереть воспоминания о том, другом, не-кота, словно то было ошибкой и игрой воображения. И не печалился о том, что Ровер не устраивал до конца. Ни как кот, ни как человек.

Напряженное тело немного расслабилось, поощряя прикосновения, по которым сильно соскучилось: лишь бы это было руки его человека, лишь бы не заставлял себя, лишь бы не проявлял сложное поведение, которое кот и не-кот одинаково не знали, как трактовать. Когда же Цзиянь заикнулся о фильме, не сразу даже понял, о чём тот говорил и что это означало, потому что слишком переполнен эмоциями и мыслями, а все силы уходили на успокоение себя и внимание Цзияню. И на коленях давно не был, соскучившись по тому, как можно устроиться на них, что также отвлекло заторможенное состояние от осознания дальнейших действий, которые подразумевал под собой просмотр фильма.

Когда Цзиянь открыл ноутбук, комната тут же наполнилась какофонией, заставившей кота тут же напрячься всем телом и замереть, словно он каменный. Хвост, уши, глаза - он замер полностью, разве что не игриво выпустив когти, даже не задумываясь о том, что мог испортить одежду или делать Цзияню неприятно. Это непроизвольное. Сердце, и до того неспокойное, застучало тому прямо в ноги: тяжело, Часто и сильно, дыхание бсилось.

Ровер не намеревался скрывать. Он сделал ничего плохого. А если даже сделал, то не планировал изначально, не знал. Он бы потом сказал или... показал, раз решил, что не хочет снова залезать в человеческую шкуру. Просто в моменте стресса и буквального шока не думал ни об этом, ни о чём-то ещё, не строя планов по сокрытию или расспросу (отчего-то Цзиянь не рассказал прежде, с чего бы делать это теперь, у того не имелось причин). Снова потерялся. Если бы не колени, то точно бы плюхнулся, откуда бы лежал, и присутствие своего человека.... не помогало, если честно. Ровер, кот, весь, почувствовал себя запертым и загнанным в ловушку. Не по вине Цзияня вовсе, но всё равно загнанным. И вся сложность, начавшая было спадать, вновь вернулась, опять ударив по голове, в сердце, в солнечное сплетение, в саму душу.

Кот не издал ни единого лишнего звука, продолжая негромко мурчать, чтобы отдать дань человеку и извиниться, пока сердце и сбивчивое дыхание продолжать расходиться ударами по чужим ногам. Не смотрел на экран. Не следил за действиями. Ни о чём не думал в этом чертовом хороше, ничего вменяемого или помогавшего не подбрасывавшего. И "включился" обратно только в тот момент, когда уже оказался прижат к чужой груди. Теплой, с бившимся сердцем, знакомой, родной... широкой, прямом как в том в... так и не убрав когтей, несмотря на перемещение, "переполз" немного выше, чтобы устроить голову на чужом плече; не чтобы смотреть в глаза или чтобы убежать - ему физическим важно, нужно, необходимо чувствовать близость. Сердце и дыхание продолжали оставаться беспокойными, но можно было почувствовать, как сильно кот прижимался. Как держался лапами и выпущенными когтями. Не из желания навредить, но из страха остаться одному. Отторжения. Из-за непонимания, сложности и того, что не складывалось в голове. Невозможное для кота. Непонятное - для человека, скрвывавшегося за его личиной по рождению.

Чужие слова понятны и находили отклик, по при этом не имели смысла. Не складывались в картинку. Не делали ничего... легче.
Цзиянь был для Ровера всем миром. Единственным, ценным, любимым, дорогим человеком. Просто так, потому что для обратного не имелось причин. Роверу с ним комфортно. У него душа и сердце пели, и не нужно было ничего, кроме этого человека рядом. Ему хорошо с ним и без того, чтобы продолжить род: они этого не могут, как и создать семью. Но разве не было это дружбой или человеческой близостью? Роверу непонятно, странный концепт. Ведь в природе, кем бы ни был, всегда имелись только самцы и самки. Самцы боролись за самок. Самки несли потомство. Спаривались только так и только для этого, не имея половых отношений вне периодов конкретной нужды. Знал, что в этом смысле люди были немного другим видом животных: они могли заниматься сексом без цели продолжить род; по крайней мере, не сразу. Что для многих становилось слабостью и зависимостью, выходя на первый план - удовольствие. Ровер видел в книгах и фильмах, да и пока прятался на улицах наблюдал за людьми. Эта часть ему понятно. Всё то же взаимодействие самцов с самками, разве что с откладыванием деторождения - просто потому что позволяли технологии осведомленность. Но нигде в природе Ровер не видел, чтобы совокуплялись представители одного пола, это ведь даже в физиологию не заложено. Буквально. Не было смысла - вот и не заложено. И у людей также. Но... не совсем? Иначе? Как тогда понять....

Если первое про чувство, а видео - нет, то... как отличить? Как понять? В чем разница? Как желать другого мужчину, не чувствуя, и, чувствуя, не желать - если Цзиянь как-то связывал две эти вещи. Как вплести туда боль, ещё очень много "как". Любовь - тогда что, тогда какая? Любовь естественна в рамках семьи или как виду в целом, к друзьям или тому, что дорого. У других животных и у других людей. Не связано со спариванием, не связано с похотью. Любовь - понятна. Любовь... знакома Роверу, похоже, если верить чужим словам. Но какая тогда связь с похотью, почему Цзиянь разделял, почему говорил очевидное про ценных людей, а затем такое... непонятное для Ровера объяснение.

"С другими так не делай," - вспомнил он чужие слова, почувствовав неприятный укол. Это - нормальное поведение для других людей, значит? Желать делать друг с другом такое, даже если одного пола, не близкие, не любили. Ничто из озвученного не звалось "возлюбленными", потому связи Ровер не видел. И понимания. Ему стало только сложнее.
"С другими"... "больше подходит для возлюбленных"... можно только с Цзиянем, и тот не злился и не трогал, как в тех видео. Потом - не трогал совсем. Значило ли это, что Ровер его не привлекал - похотью? Что они - про ту самую любовь к дорогим? Или Цзиянь привык взаимодействовать с мужчинами через секс (тогда понятно, почему не видел его с женщинами), а Ровер этого не подразумевал, а оттого трогать его не имело смысла?

Мысли снова закрутились, теперь вокруг персоны Цзияня, и коту даже стало трудно дышать, буквально заболела голова и совсем сбилось дыхания, настолько навязчиво и много всего.

Котом - они действительно не смогут поговорить. Но это не было проблемой - раньше. Когда они пытались поговорить о чем-то вне нового "усвоенного материала", когда Ровер пытался узнать себя, когда просил о чем-то вне базовых необходимостей - это никогда не выходило как следовало, это всегда вносило сложности. После этого всегда становилось хуже. После этого - всего, что случалось каждый раз - даже кот лишился своей ласки, не уверенный теперь, что она Цзияню нужна. Кота. Кот. Что тому вообще нужно?... Роверу не важна возможность разговаривать, если от ней только хуже. И теперь - будет ещё хуже, потому что совершенно не понимал. И Цзиянь не ответит. Запутает. А может и быть и сам не знал.

Сложный комок, скатившийся к презрению, раздражению и обиды - все без адресата - накатили. Так сильно, что даже задние лапы свело от напряжения. Роверу нужно... всё обдумать. Понять, что делать. Как не потерять своего человека. Нужен ли он ему... тем более теперь. Потому, выпустив когти сильнее, он резко дернулся, чтобы выскользнуть из рук беззвучно спрыгнуть на пол. Сейчас пошел прохладный сезон, потому окна не открыты постоянно, а Ровер изначально сегодня не планировал убираться на воздух: он планировал дождаться Цзияня и провести с ним вечер. А теперь невозможность этого сделать - чтобы дать Цзияню то, чего тот искал, как и собственный комфорт с пониманием мотивов да ощущение - разбилась. Ему нужен воздух.

Подбежав и прыгнув на подоконник, Ровер мяукнул, оглядываясь, чтобы ему открыли окно и выпустили наружу. Согреется от одной из труб или активно двигаясь, он же не человек, потому приспособлен к этому. Если Цзиянь не закроет окно следом, то вернется, когда тот ляжет спать, чтобы попытаться понять, как дальше быть. А если закроет, то... так тому и быть. Ощущения внутри настолько комплексные и многослойные, непонятные, переворачивавшие все с ног на голову, что в моменте Роверу даже казалось, что так будет лучше. Если Цзиянь закроет за ним окно и больше не откроет.

За несколько дней, а может неделю или около того, Ровер вновь, заново, по-новому познакомился с жизнью на улице. Для кота и для человека. Теперь, когда не бежал и не прятался, теперь, когда у него за спиной не только неизвестность и пустота, но ещё и человек, подаривший тепло и дом. Совместные вечера. Чужие руки. Теплый душ и горячая еда, с которой в качестве кулинара Ровер совладать так и не сумел, зато оказался вполне себе благодарным потребителем.

Для него не стало откровением то, что в "новой жизни" приобрел многое и ко многому привык. Тому, что отчего-то считалось нормальным и должным иметься по-определению.

Не стало откровением и то, что Роверу было без Цзиянь непривычно. Блекло. Одиноко. Бессмысленно. Это то самое, чему следовало наступить, если отрезать себя от всего мира, от того единственного, чем и вокруг чего живешь, разве нет? Ровер мог быть не самым умным и неразвитым в длинном перечне вещей, однако некоторые вещи о себе понимал здраво, не реагируя с великой драмой, когда приходилось их отстранено взвешивать. А на это у него имелось времени предостаточно: пока охотился на птиц, чтобы прокормить себя и большую часть сырого выплюнуть (надо привыкнуть, ведь прежде как-то выживал, пускай в лесах и было проще из-за обилия съедобных растений и ягод), когда сидел на деревьях или скамейках, в основном в форме кота, утрами и вечерами наблюдая на всевозможным людом, или на остановке, когда попал под дождь и случайно (или не очень) чуть не получил от непутевого человека ногой, потому что заседал под скамейкой, а тот слишком сильно размахивал ногами туда-сюда, бормоча пьяный бред. Не стремился ластиться или искать других людей, потому что не заинтересован, но и не избегал, когда в том не имелось смысла. Одиночки, парочки и компании, старики, семьи или молодежь, усталые, в хорошем расположении духа, озлобленные или невменяемые - Ровер многое увидел, выбрав парк, оказавшийся не так далеко от дома... "дома", на свою основную точку пребывания. Не противился, когда на него обращали внимание, как и был не против угоститься, дав себя умеренно погладить взамен: отсутствие дурного намерения и симпатия по отношению к коту в целом ощущалась приемлемо, будто давая понять, что неплохие люди существовали также, не только Цзиянь. Иных намерений... предпочитал избегать или царапать в правильное место, чтобы в процессе чужой реакции смотаться. Всего несколько раз обращался в человека, чтобы дать форте возможность подышать, а себе... а себе что? Да, в общем-то, без разницы. Он даже зачем-то заговорил и нашел общий язык с дворником, еще до рассвета убиравшего мусор, и в процессе разговора с придуманной истории о "желании сделать что-то полезное в свободное от домашнего обучения из-за особенных нужд время (что даже не было ложью, лишь упрощенная интерпретация прежней жизни, по сути)" получил номер телефона, по которому можно было позвонить, чтобы попытаться получить подработку на несколько часов в неделю в этом или другом парке, если получится. Поблагодарил, а потом с привычной бесцветной иронией вспомнил, что, в общем-то, у него и телефона не имелось. Не то чтобы жалел об этом или оно как-то кололо: у Ровера не было друзей, ему некому звонить и ему позвонить никто не мог; с Цзиянем они разговаривали и без интернета, и без телефона, пускай даже, как не раз обдумал Ровер за это время, ни разу не говорили ни о чем важном. Ни о чем, что было бы о них. Ни о чем, что стало бы существенным. За исключением того, что иногда Цзиянь немного делился рассказами о себе. Но и это - редко, потому что Ровер замечал, как менялось настроение мужчины, и не настаивал на продолжении.

Он в общем и целом достаточно быстро "втянулся" обратно в уличную жизнь, без удовольствия и энтузиазма; это просто казалось не пределом того, как выглядела "плохая ситуация". Много чаще он ощущал себя хуже, если честно. Даже в тот день, когда Цзиянь узнал его большой чертов секрет. Мысли, связанные с этим, сожаления и все те пропасти, что обнаруживались со всех сторон после - это ощущалось и выглядело куда более ужасным, чем необходимость выплевывать перья голубей, поедая их невкусную жирную грудку.

Он в общем и целом достаточно многое и о многом успел подумать. Обдумать. Прокрутить. Обо всём на свете, но так и не получил ответов на то, что искал. Так и не понял, что ему делать и... почему именно ушел "подышать свежим воздухом". Зачем? Что это должно быть дать? Что рассчитывал найти? Он как не знал до, так и продолжал не знать, что делало Цзияня счастливым и что тому нужно. Он как не знал до, так и продолжал не знать, кем являлся и как ему жить. Как считал людей слишком сложными, так и продолжал считать. Как не интересовался миром вне коробки, так после наблюдений во всей красе не заинтересовался. Всё как было бессмысленным повтором - до встречи с Цзиянем, так и оставалось теперь, когда его не было рядом. Просто рядом. Не было.

Он в общем и целом мог бы сделать много выводов и прийти к драматичным поворотам, однако это не имело значения просто потому, что Ровер знал и убедился снова: его мир крутился вокруг одного-единственного человека, без него лишен красок, интереса и всякой ценности; что делать со всем другим миром, как им распоряжаться и чем заполнить - Ровер без понятия. Не то чтобы у человека, даже не имеющего начального образования, документов, семьи, денег, мобильного телефона или амбиций хоть каких, был шанс посмотреть на мир шире и вдруг прозреть. Ровер не грустил об этом, потому что таковой была его реальность. Так сложилось. Он способен облачиться в любое существо, наделенное разумностью, но не способен изменить прошлого, отмотать время или взять из воздуха то, что даже не совсем материально. И в этой реальности только один человек был важен, как и только одного человека не волновало наличие ничего из этого. Цзиянь ни разу не просил и ни разу не предъявил. Он просто был и гладил, просто кормил и не прогонял, просто отчего-то и зачем-то позволял оставаться рядом, чтобы кот-не-кот мог делиться своим теплом тоже. И если бы что-то одно можно было изменить, то всё снова возвращалось в тот день. Ровер бы был умнее, изловчился бы, скрывал и дальше, уходил бы дальше, чтобы давать себе отдых, теперь понимая, что даже умереть котом было бы затруднительнее. Лишь бы только Цзиянь не узнал правды, создавшей пропасть настолько глубокую, что, кажется... Нет, не кажется. Её не перепрыгнуть и не выжить, если вдруг упадешь. Вот и всё. Сколько бы не ненавидел себя и сколько бы не желал, чтобы никогда не было - ни то его, ни то его-кота. Этого того же исправить, время не отмотать. Ровер ничего не мог поделать с тем, что таким Цзиянь его не любил, не хотел, не воспринимал. Ровер и сам себя таким не любил, не хотел и не воспринимал. Но любил, хотел и воспринимал Цзияня, просто скучая по возможности лежать у того на коленях. Только и всего. Вот так просто, примитивно и без великих смыслов. Что, впрочем, не приближало возможности и вероятности подобного. Снова - факт, к которому относиться можно как угодно, но не изменить. Потому Ровер - как и все прочее - просто молча принимал, сбрасывая кирпич в бесконечно глубокую пустоту, по какой-то причине не заполненную ничем. Оно тоже к лучшему, там едва ли имелось то, что хотелось бы или безопасно вспоминать. Оно, снова, не дало ответа. Ни одного. Не спустя час, ни спустя день, ни спустя неделю. Усилило смирение, но не внесло красок, как и не скрасило тоску. По миру, ограниченному одной небольшой коробкой, в которой проживал такой же непутевый, но теплый и будто бы не такой одинокий в присутствии кота-не-кота человек. И большего - и час, и день, и неделю назад - было не нужно. Даже если то лишь иллюзия и Ровер не способен был дать на ощущение чужого одиночества повлиять. Наверное, как-то так можно было описать если не ничтожество, что существо ничтожное по своей сути? Пускай. Это больше не вызывало отторжения, как и не перекрывало тоску.

Жаль только, что не додумался прихватить с собой ни одного трофея. Это бы дарило иную форму успокоения. Возможно, дало бы какой-то из ответов? Жаль. Но уже не додумался. Пришлось без трофеев.

Пускай даже Ровер ничего не мог поделать с тем, что таким Цзиянь его не любил, не хотел и не воспринимал, находясь рядом он хотя бы мог наблюдать. И выпрашивать свою скромную порцию ласки. Это... больше, чем Ровер имел сейчас. Эгоистично и глупо было думать, что - недостаточно, что - следовало желать и просить большего. Больше Цзиянь дать не способен, не обязан был, и без того обеспечивая всем, чтобы не переваривать сырую грудку городских летающих крыс. А Ровер большего и не заслуживал, неизменно не способный дать ничего. Звучало как справедливая сделка. Пока Цзиянь совсем не откажется от него, лучше бы не обрывать её, пожалуй. Чтобы эгоистично, но хоть так получать тепло. Если... окно не окажется открытым.
х х х
Несмотря на достаточно холодные ночи, окно оказалось незакрытым: стало немного неловко, потому что из-за этого в квартире наверняка не так тепло, как могло бы быть. Но это не первая и не вторая мысль по важности. Ведь окно открыто. Всё равно, по-прежнему. Значит, Цзиянь ждал. Зачем-то и кого-то (Ровера-который-что). И это вызывало - снова, по-прежнему, неизменно - сложные чувства, одновременно теплый трепет на душе и горький, тяжелый ком между грудью и горлом.

В это время Цзиянь должен спать уже несколько часов как, даже если ворочится в кошмарах, всё равно должен быть в полу-дреме или около того. Едва ли что-то изменилось за такой короткий отрезок времени, если даже за полгода или сколько там прошло с горячим котом под боком он не избавился от этого ни в какую из сторон. В той или иной степени, всё как прежде - Ровер уверен. И, независимо от, беззвучно шмыгнул в окно, ещё ближе к совершенству пододвинувшись в своей способности не издавать вообще никаких звуков. Ходить тихо, передвигаться человеком не настолько тихо, но ненавязчиво - когда спустя какое-то время сна в форме кото-колача решился принять форму человека. Не потому, что отказался от своей установки, но... если честно, был очень голоден, а голубей Цзиянь и не завел, чтобы таскать сюда свежие трупы. А ещё в тишине оказалось себя совершенно нечем занять, тем более что с закрытием окна стало совсем тихо, с улицы почти совсем ничего не доносилось.

Как можно тише, Ровер нашел какую-то холодную еду, однако греть её - это пикать, шумно. Понимал, чувствовал, что скорее всего Цзиянь уловит его возвращение, но... если эта мысль мужчину успокоит и позволит уснуть чуть крепче, будет эгоистично отнимать это подобными пиканьями. Потому заместо того Ровер стал тихо рыскать по верхним полкам, открывая дверцу за дверцей, чтобы найти какую-то приправу: еду не разогреет, но добавит оттенок вкуса, пускай после голубей он в любом случае оказался в ресторане на три звезды (впрочем, однажды ему в парке скормили очень вкусную шаурму, он даже потерся щекой о руку, чем вызвал волну умиления и попытку забрать "несчастного ласкового котика с собой в его новый дом" - пришлось торопливо ретироваться). И, наверное, это стало ошибкой. Потому что уже на второй открытой полке нос уловил что-то... знакомо-незнакомое. Не приятное, но в момент приковавшее внимание. Настолько, что Ровер не смог проигнорировать, потянувшись за источником.

Валерьяна. Без понятия в деталях, что это, но Цзиянь раньше пил это несколько раз. И, кажется, Ровер тоже. Правда... плохо помнил, что случалось после. Кроме того, что потом Цзиянь вел себя отлично от "до", и, ну... Отложить бы, но запах слишком привлекал. Крышка оказалась недостаточно крепко закрученной, потому пропускала запах, Ровер его не упустил.

Как именно получилось так, что пузырек оказался практически пустым? Непонятно. Предположительно - это потому, что содержимое оказалось внутри не-кота. Которому, вероятно падкому на подобное, оказалось сложно остановиться. В дурном и сложном настроении с пальцев, буквально чесавшихся от этого запаха, до мурашек и тряски по всему телу. Чтобы даже крышку облизать. И... Ровер не уверен в последовательности и точности как событий, так и собственного состояния. У него случился, нет, на него накатил такой поток мыслей, невыносимых и тяжелых, сложных, не последовательных, запутанных. О еде, о руках, о рыбах, снова о руках, а чужой шее, о широкой груди, о... кошмарах, которых не должно было быть в природе, но которые все равно существовали её законам "вопреки", прямо как сам Ровер. И всё оно - без исключения - вызывало чесотку, крутясь вокруг одной единственной фигуры, одного-единственного человека. Из-за которого сложно и из-за которого фантомно чесалось. Который всё больше избегал кота и не-кота, но который был дураком и совершенно ничего не понимал. Или был очень жестоким. Но наверное все-таки дурак, ведь его Цзиянь - очень теплый и заботливый, не жестокий, и у него широкая удобная грудь... на которой спал, которую иногда поцарапывал и которая была.. была...

Это просто невыносимо, так больше нельзя!  Что бы там себе Цзиянь не думал, Роверу до нервного раздражения и зуда нужна ласка. Хоть немного. Близость, тепло, смысл.  И если Цзиянь не мог и не хотел давать это Роверу, коту-не-коту, то он возьмет сам. Пока не прогонят, пока не скажет об этом прямо. Тогда уйдёт также, как и пришёл - в окно, и больше не вернется. Точно и никогда. Однако ему физически необходимо прикоснуться, почувствовать рядом, потереться, облизать - что угодно. Он слишком долго голодал, не нарушая чужого комфорта, а Цзияню стоило бы и устыдиться, что приучил к своим рукам, а теперь отталкивал. Потому нельзя больше на него полагаться, да, совсем. Он глупый и ничего не видел, ничего не знал и ни на что не отвечал, на что бы не ответили книги или интернет. Но те не давали ему тепло. Не вызывали трепет. И не обладали грудью, на которой так уютно.

Скорее на рвении, нежели твердых ногах или здравом смысле, Ровер силой воли и "вопреки" странному, не контролируемому состоянию, вызванной при этом понятной и не новой вовсе нуждой, пробрался в спальню и прошмыгнул в кровать, под одеяло. Понюхать. Потрогать. Коснуться. Не надышаться. Не натрогаться. Трогать ткань - мало, она пропитана Цзиянем и близка к коже, но лучше - саму кожу. Трогать, гладить, мять, поцарапывать. Облизывать... да, пожалуй. Совершенно бесцеремонно и не заботясь более о чужом сне, он сначала просто щупал под одеждой, вот до той самой широкой груди, прежде чем устроиться сверху, задрать одежду и приняться облизывать. Буквально всё, что попадалось. Как лихорадочный и совершенно не контролируя себя, не осознавая и не жалея. Вылизывая и мурча-чавкая громко, трактором. Наверное, у Ровера склонность к слишком крепкой дружбе с бутылкой, но какая разница, если она позволила получить то, по чему тосковал и в чем нуждался? В своём человеке. Раз ни здравый смысл, ни Цзиянь не давали ни этого, ни ответов. Пока тепло м пока его человек - может, они не нужны вовсе. Ровер его до смерти залижет, наверное, но и это не казалось чем-то ужасным. Он просто ничего не способен с собой поделать. Слишком слабый. И слишком сильно любил свой мир, оказавшийся одним-единственным человеком. А то единственное, чего смел просить, не получал. И исправлял сам, раз урок о том, что всё надо делать самому, не полагаясь на других, должен был быть усвоим. Всё не важно - его голова пуста и вся в тепле и ласке, торопилась и сочилась лихорадочной, пускай и далекой от вменяемости, нежностью и тоской.

Можно сколько угодно размышлять о том, насколько Ровер отвечал или не отвечал за собственные действия сейчас, насколько в себе, насколько вменяемый, насколько прочие "насколько". Это не несло большого смысла, просто потому что одна истинна что месяц, что неделю, что назад, что сейчас оставалась неизменной: Цзинь был не частью, но всем его миром. В любом состоянии, всегда. Он говорил об этом прямо, не скрывал, смотрел с желанием внимания, с доверием, почти - с обожанием. Просто потому что Цзиянь был. Ровер запомнил: теплый, заботливый, переставший дурно пахнуть табаком, а ещё ласкавший; первое время, долгое время, до того самого дня, когда что-то в мужчине изменилось. Или в его отношении к Роверу. Или в его желании видеть Ровера рядом. Но то, что оно изменилось, то, что тот больше (в какой-то момент даже это!) не желал ласкать кота, как и не желал помогать тому разобраться в собственном теле человека, иронично почти незнакомому самому Роверу, вовсе не изменилось отношения кота-не-кота. Он готов был в лепешку разбиться за внимание, завидовал и злился сам-себе коту-не-коту, ничего понимал, не мог разобраться и постоянно бился об одну стену за другой - но его отношение к тому, кто являлся целым миром. Спиртовые продукты, вероятно, просто снимали какие-то из наслоений, убивая всё, кроме очевидного и понятного желания: привлекать весь свой мир, получать его внимание и насыщаться. А когда мир состоял всего из одного, его очень просто разрушить и перевернуть; если это сделал тот-самый единственный.

Сейчас у Ровера все кругом шаталось, плыло, размывалось и кружилось, мысли не цеплялись, действия не обдумывалось. Им вело неизменное желание, которое не увидел и не понял бы лишь слепой. И когда Цзиянь не оттолкнул, когда коснулся, кода прижал - это ли не то единственное, о чём просил Ровер, но чего получал все меньше, словно в наказание за неизвестный ему грех или проступок?

Его будто бы отпустило, словно спали ещё какие-то слои. Отчего сердце забилось ещё громче, и в дело вступила кожа. Которая, оказывается, тоже могла что-то доносить. Прикосновения. Тепло. Реакцию. Мурашки. Вынуждать тело прогибаться и подставляться, тянуться. Как делал это кот, но из-за приятных ощущений отличного порядка. Всё того же человек аи всё тех же рук.

Цзиянь его никогда по сути-то не касался: сам. Ровер всегда непроизвольно инициировал соприкосновения, тянулся и вынуждал, наверное даже заставлял, чтобы его потрогали. Особенно как не-кот, а после - и как кот тоже, когда Цзиянь стал совсем обрезал ласку. Сейчас происходило всё точно также, как и всегда, но только с той существенной - ключевой - разницей, что Цзиянь не оттолкнул. Тоже коснулся. Не просто в ответ на чужое действие, но и чтобы тоже понять и ощутить чужое тепло. Ровер не знал, как это назвать, но ощущал разницу. И отзывался на нее, лихорадочно боясь потерять момент, что Цзиянь Передумает. Что ласкать кота ему не понравится. Ровер не переживет, но поймет - и не осудит. Однако пока Цзиянь снова не оттолкнул и снова не решил, что ему не нравилось, Ровер Ощущал. Что приятно. Каковы чужие руки на его теле, каков его вес, как ощущалось дыхание, близость. Именно ощущал, потому что видел, как и соображал, да и даже слышал - крайне обрывочно. С одной неизменной константой: он весь для Цзияня, Цзиянь для него - всё. Потому всегда, но сейчас особенно, у нём читалось полное доверие. Тот не причинит зла. Тот может быть наконец-то даст вес своим словам, перестав говорить одно, а делать наоборот, путая не-кота, не знавшего об общении буквально ничего; тот даже не представлял, вероятно, насколько "ничего" именно это подразумевало, всю глубину этой ямы.

- Мр-р, - привычный глухой мурчавый звук ласковый, пьяноватый, и с нотками недоумения, когда Цзиянь сначала прижал, а потом они оказались в совсем ином положении. В котором двигаться особенно не получалось, и смотреть можно только на Цзияня. На его лицо. На его шею. Часть рук и плеч. Но не на все сразу, потому что нынешнее состояние позволяло вылавливать фокус на чем-то одном. В этом новом, странном положении, в каком никогда прежде. И которое не вызывало отторжения. Потому что видно Цзияня. Потому что в нём Цзиянь трогал и держал, смотрел и прикасался, был очень близко, не отталкивал и не пытался убежать. А Ровер не пытался вырваться или сопротивляться, просто потому что доверял. Смотрел в доверием, обожанием, верой и тягой. Потому что нравился Цзиянь. И нравились его движения. А раз не мог двигать руками, отчего (от этого нажима или положения) внутри что-то странно закручивалось и нервно, но приятно напрягалось, то вполне мог сильнее сжать ногами. А лучше - обхватить ими, чтобы точно не убежал. Потому что и раньше цеплялся всем, чем мог, пытаясь выразить все, что чувствовал. В каком-то смысле, повадки ничуть не изменились.

Немного ерзал, потому что переполняло, потому что тело остро отзывалось на любое прикосновение, будто голодал не меньше сотни лет и съел какой-то волшебной травы, мурчал, но отлично от обычного, ибо дыхание сбивалось, выдавая незнакомые, непонятные Роверу звуки. И только взгляд, когда удавалось вернуть ему хоть сколько-то ясности, неизменно возвращался к Цзияню. Очумелый, открытый, обожающий. Не нуждавшийся ни в чем и ни в ком больше. Пускай только трогает. Всегда. Везде. Как хочет и сколько захочет. Наблюдал, позволял, цеплялся то за одно, то за другую деталь, и знал, что ему нужен трофей, в котором Цзиянь сейчас. Чтобы был не на Цзияне, а где-то ещё. Чтобы можно было видеть не раз наблюдаемое, но никогда не такое тело. И облизываться. И трогать. И касаться собой его, тереться, облизывать. Что угодно. Сводило дыхание, почти икалось, и глаза стекляно блестели, точно у котов в ночи; разве что на дне поблескивало другое золото, иначе, вовсе не о коте и даже не о человеке.

Не спешил трогать, когда почувствовал свободу в руках, потому что уловил намерение мужчины сделать что-то ещё, и насколько позволяли состояние и самообладание, помог тому, хоть и закружилась голоса из-за движения, что вынудило вернуться в прежнее. А ещё прижавшийся Цзиянь. А ещё его руки.... Снова эти незнакомые звуки, вырывавшиеся и выходившие сами по себе, как и прогибавшееся, отзывавшееся жаром в теле. Чтобы потому обхватить и руками, прямо как делал прежде - всеми конечностями - только теперь в форме человека. Несуразно и нелепо, но как умел, как выходило, Как позволяло это так и не ставшее понятным ему. Которое неправильно реагировало на другого мужчину - о чем Ровер подумает в любое другое время, но что не имело значения сейчас. Только трогать чужую кожу, сбивчиво дышать, тереться. Словить чужие пальцы, когда те оказались у лица, и не позволить им оттуда убраться. Принялся облизывать, пока не слишком навязчиво.

- Цзимр-р-р, - в такое знакомой-не-знакомой манере, как звучал только Ровер и ни один не-кот на свете более. От губ у шей и той волны мурашек, что оно пустило по шее, несчастный почти всхлипнул, переполненный в моменте настолько, что ему трудно справляться и себя контролировать. Пальцы где-то между плечом и спиной вздрогнули, а чужая рука оказалась сжата сильнее, начав вылизываться интенсивнее, тщательнее и медленнее. Боковина, палец... еще палец... два сразу... облизать, обвести губами, засунуть в рот, чтобы там вылизать языком, щуря расплывающийся взгляд. Только ощущения и нечто, руководившее им в моменте, наверное, пещерный инстинкт? Ровер не знал. Ему не важно. Рядом с ним Цзиянь, на нём Цзиянь, Цзиянь позволял касаться его и касался сам. Больше для Ровера ничто не имело значения. Он прижимался всем телом и играл с пальцами, будто тем самым даря ответ на чужие губы в районе шеи, непроизвольно отклоняя голову, чтобы дать больше места для губ, для дыхания, для касаний, на кожу о кожу.

У Ровера никогда не имелось сомнений, что прикосновения Цзияня окажутся приятными. С тех самых пор, как он привык к нему и проникся этим человеком. Как почти-человек, скрывавшийся за личиной кота. И потому не сомневался, что и для иного тела будет также. Оттого так яро просил внимание хоть в какой из форм, временами раздражаясь и сетуя на то, что Цзиянь избегал прикасаться к нему как к человеку, предпочитая кота, а после и от него отказавшись тоже. Нет, никаких сомнений в прикосновениях Цзияня, никакого открытия или неожиданного поворота. Ровер не знал разве что себя, своего тела, своих реакций. Как приятно, насколько приятно, где больше и где меньше, и насколько это приятное отличалось от кошачьего, ведь руки всё те же - его целого мира.

Щуря глаза, он откровенно терялся в реальности, едва ли её осознавая, разбирая или как-то анализируя. Ему просто хорошо. Приятно. Тепло, или даже горячо. Всё будто бы на своем месте, как надо. И Ровер просто счастлив. Всем своим существом, цельно и полностью. Ему не с концами понятны новые реакции собственного тела, иной жар, иной трепет, иное желание - чтобы руки касались,  чтобы они не были легкими  или поверхностными, а чтобы Ровер отчетливо ощущал их. Чтобы понимал, что Цзиняю нравилось его трогать и хотелось трогать больше, активнее. Пока не устанет, будто бы элементарно надоесть оно мужчине не могло. Собственные реакции не понимал и не контролировал совершенно, потому был хаотичен, когти выпускал непроизвольно, как и местами терся слишком навязчиво или сильно: валерьянка била в голову все сильнее, размывая реальность и её восприятие, и весь мир буквально скатился до Цзияня, состоявшего из частей; из губ, из рук, пальцев, кожи, от тепла, из того, что можно трогать. Мысли, приведшие его сюда - о Цзияне. Касался - Цзияня. Касался - Цзиянь. Воздух над ним - Цзиянь. Кожа - Цзияня. Пальцы, занимавшие рот - Цзиянь. Ровер обводил их языком и "обгладывал" всё более настойчиво, почти посасывая, совершенно не слыша, какие звкки это издавало, как и в целом ничего, даже чужого дыхания, на слух не улавливая - все звучание мира пропало, заменившись ощущениями. Которые дарил его мир, состоявший неизменно из одного человека. Прижиматься сильнее, сжимать сильнее, не отпускать от себя, заполнять Цзиянем всё, что мог - даже в мытой и поплывшей с концами реальности константа неизменно и нерушима.

Потому когда прикосновения - такие - ненадолго прекратились, а пальцы оказались убраны, Ровер мгновенно распахнул глаза, полные непонимания и почти испуга, а одна из рук торопливо потянулась, чтобы зацепиться выпущенными когтями, перехватить, вернуть: мол, куда, ану-ка на место, отменить, мне нравится отсасывать, это мое! Но Цзиянь продолжил трогать и это успокоило, заставив ослабить хватку костей у руки и отпустить, вернувшись к тому, что делал прежде - троганью. Разве что облизался, чтобы не отвлекаться на оставшуюся от вынутых пальцев слюну. Почти даже не красуясь. Почти даже не подчеркивая даже этим, что он весь - для Цзияня, что он весь - о нём и дня него; пускай не смеет отказываться. Ровер больше не вынесет и не простит.

Когда положение вновь сменилось, почти потерял равновесие, потому что мир закружился и еще какое-то время не вставал на место, хотя не-кот более не двигался, отчетливо ощущая под собой горячее тело. Такое же горячее, как и до, только не давило весом и не прижималось так сильно. Он на какое-то время потерялся из-за дезориентации и ненадолго совсем ускользнувшей реальности, однако чужие руки, подтянувшие, чтобы прижаться, вернули курс, вновь возвращая в его мир не понимание и не видение, но сплошную тактильность.

- ... Интеер-р-рнет сказал, что... только бессер-р-рдечные л-ди отталк-вают котов, которые вс-й душ-й их лю-юбятмр-р, - ни то пробормотал, ни то пролелетал, ни то промурчал, ни то принялся осуждать куда-то в шею, не только тщательно вылизывая, но и просто касаясь губами, почти судорожно путаясь  зацепиться за кожу, пока руки нашли себе удобное место на плечах, а пальцы привычно "мяло" тело под собой, по пуская, то втягивая когти. Продолжая мурчать и издавать незнакомые, совершенно не подконтрольные звуки, особенно когда Цзиянь касался шеи и внизу спины. - Не отталкивай меня больше, Цзимр-р, - он потерся щекой между чужой чекой и шеей, прежде чем провести языком вдоль подбородка, облизать его губы, снова потереться, ни то щекой, ни то носом. "Смотри, я только для тебя, чего тебе недостаточно, мне мурчать громче, мне сильнее выпускать когти, мне облизать еще раз, что ты хочешь, чтобы я для тебя сделал, чтобы ты не отталкивал меня."

Он то и дело непроизвольно ерзал в невозможности быть на место, копошился, вертелся, подставлялся, не позволял себе убирать рук с Цзияня, разве что иногда беря перерыв от облизываться, чтобы приложиться щекой где-то в районе плеча или шеи, трактором мурча прямо в него, пока руки в такие моменту убирались с плеч, неторопливо, но настойчиво изучая тело. Всё новые его части. Всё ниже и ниже, докуда только мог дотянуться. Всё горячее и отзывчивее, чужое дыхание все громче отдавалось в ушах и проникало все глубже в душу, пока остальная реальность постепенно стиралась с концами, забирая с собой даже тактильность куском за куском, обваливая её в провалы. А когда пальцы, казалось, нашли что-то отличное, самое особенное и горячее, что Ровер не трогал доселе, она ускользнула от него совсем: не убирая пальцев и сохраняя их на том неопределенном месте, он тем не менее их разжал, кажется, проиграв переизбытку ощущений и валерьянки в крови. Но продолжая мурчать, потому что нередко корты мурчали для людей - даже когда спали и дремали, всегда помня о них и напоминая об этом; чтобы те не смели забывать и отталкивать. Только тогда, Кажется, перестал копошиться, так и уткнувшись куда-то в район ключицы.

Отредактировано Rover (2025-01-08 21:41:39)

Сон выдался предсказуемо спокойным. Ровер почти даже не шевельнулся, разве что ногой иногда дергал, немного вздрагивая. Ему снилось что-то нелепое, бессвязное, подвижное, но - не злое. С ветром, что подхватывал, с ветром, кружившим и будто бы зазывавшим повернуть голову, покрутиться, последовать, не смотреть и не выискивать ничего другого; ветер словно и был целью, наперегонки за леса и лесополосы, переломанные и пропитанные кровью. Не тяжело. Ведь снаружи тепло, снаружи - окутывало, обхватило будто руками, совершенно лишая необходимости просыпаться в тревоге или дурном ожидании. В своей бесформенной погоне в никуда, когда точка заменяется точкой, бесформенный он будто и не одинок в почти бесформенном ветре, раскидывающимся в небесах так, что облака там, высоко, белые и огромные, стали драконом. Белым, далеким, облачным, высоко-высоко. Заместо дождя или бури.

Когда Ровер проснулся, ощущения полета у него уже не было. Разве что только падения как его прямого следствия: голова неприятно кружилась, немного гудела и казалась грузной. Потому даже когда уже не спал, всё равно какое-то время валялся, пытаясь собрать свое сознание и пульсацию в глазах воедино. Тело не болело, он даже будто бы выспался, однако ощущал себя странно, и совсем не в том смысле, в каком желал бы повторить. Кстати о "желал"...

- Цзимр-р, - с некоторым удивлением он не сразу обнаружил, где находился и кто являлся его подушкой, а когда понял, то сразу стало... хорошо. Ровер почти не помнил, как именно оказался в чужое постели, но раз ничего дурного не лезло в голову, значит ничего плохого не успело случиться. Цзиянь его не прогнал, ни в чем не винил, никаких неудачных разговорах. По рваным лоскутам воспоминаний вылезало лишь хорошее, не столько картинами перед глазами, сколько фантомными ощущениями по коже. Они достаточно давно так не спали, и ещё дольше так не просыпались. Хотя тяжесть головы вполне тянула на ту самую ложку дегтя. Впрочем, дававшую повод немного спуститься вниз и уложиться щекой на чужую грудь, зарываясь в одеяло.

- Я буду лежать весь день, - пробубнил он негромко не в страдании, но в почти принятом решении. Поерзал немного, чтобы попытаться найти такое положение, в котором голова не будет казаться такой грузной. Будто бы подобное существовало, ага. Впрочем, достаточно быстро обнаружил, что оба мужчины находились в состоянии некоторой утренней готовности. Осознал это не сразу, как обнаружил, но когда в опозданием всё же понял, то почувствовал себя как-то неловко, что ли. Неуютно. Хорошо, что не спал без ничего, иначе бы вышло вдвойне неловко, пускай вроде бы ничего такого. Просто... Всё-таки некоторые вещи в повадках и понимании личного пространства у людей да животных отличны. Хотя бы это он понимал и не нуждался в научении. Что, в общем-то, не дурная мотивация вынуть себя сползти с Цзияня, перестав того наконец сковывать, и выпутаться не только из него, но и из одеяла. Даже удивительно, как они проспали так всю ночь и не умерли не только от духоты, но ещё и от застоявшейся крови. В конечностях, да.

- Освежусь. И вещи приведу в порядок, - Ровер совершенно не знал, что говорить и как начинать. Не из-за утренней реакции, по большей части не из-за неё, они ведь оба здоровы и просто так сложились обстоятельства. Но из-за того, что его не было. Как ушел, как вернулся и как следовало говорить после этого. О чём. Следовало ли вообще говорить. Или можно просто продолжить так, словно ничего не было? В любом случае, Ровер прибегнет к последнему. Освежится, сбросит формальное напряжение, постирает одежду, облачится с другую; трофейную, разумеется. Уступит место Цзияню, ни то неловко, ни то виновато, ни то благодарно улыбнувшись, когда в золотых глазах почти облегчение от того, что не выгнал и от того, что можно снова видеть его. И двинулся заваривать кофе, потому что готовка - это не его конек, а с кофе разобрался. Его пол большей части машина готовит. Если бы ещё голова не продолжала неприятно тянуть-стучать время от времени, кружа на долю мгновения от каждого около-резкого движения, было бы совсем замечательно.

На столе обнаружил пустой пузырек. Взял, понюхал, непроизвольно облизал... с силой помотал головой (она кольнула), поморщился и поторопился выкинуть. После чего глубоко вздохнул и уперся лбом в кухонный шкаф, прикрыв лицо руками. Чувствовал, что надо будет что-то сказать и о чём-то поговорить. Но о чем? Что бы имело смысл? Что бы ничего не испортило? Что было важнее всего среди того упущенного и во многом более не имевшего значения океана слов? Очевидный выбор: не суметь найти ответа, решить не говорить ничего и просто заняться-таки кофе, чтобы немного дезориентировано (он снова дома, и в голове не укладывалось так многое, включая, кхм, валерьянку), но встретить эти Цзияня. Кофе - занимал время, мысли и рецепторы. И начинал день. И может быть лечил голову. Если не от дури и глупости, то, может, хотя бы от того, что сейчас лежало облизанное в мусоре.

А чашка пододвинута туда, где обычно сидел Цзиянь. Уже ждала. Пока с ногами забрался на диван и пялился на свою, словно та была мудрецом. Впрочем, поумнее некоторых - это уж точно.

Отредактировано Rover (2025-01-08 23:47:58)

Цзиянь... прикоснулся? К Роверу? Даже не коту? В принципе? Так просто? Ровер даже не успел этого осознать, чтобы подставиться или потереться, а как догнал, так Цзиянь уже отошёл.

- Голоден, - честно признался, вовремя остановив свой порыв рассказать о том, что сырые голубы неизменно невкусные, но что научился не выблевывать их полностью. Это бы точно испортило Цзияню настроение, вызывало бы беспокойство или чувство вины, к которому оба так или иначе имели склонность. Да и какая разница? Привычное для Ровера дело, в каком-то смысле. Он лучше будет радоваться тому, что сегодня у него на завтрак тоже "птица", но не голубь, не сырой и в немного не родившемся состоянии. Приготовленный Цзиянем. На которого непроизвольно косился время от времени, немного зависая то за тем, как двигались волосы, то за тем, как немного двигались предплечья, видимая часть плечей, то просто глядя в спину. Твердую, теплую, широкую. Будто Цзиянь стена и очень крепко стоял на земле, а не замкнутый, неловкий и дурак, каким являлся на самом деле. А потом тряхнул головой, отгоняя все эти и не успевшие сформироваться мысли. Хорошо, что желудок жалобно дал о себе знать, справедливо переключая внимание и как бы намекая, что всё это ваше хорошо, но сначала жрац и не быть пустым.

- А могу и согласиться. Не дурак, но дурак. Внимательный, но совсем невнимательный, - в своей обычной манере повторяя чужие слова, ни то подтверждая, ни то выделяя главное, ни то запоминая. Почти как эхо или ребенок, который учится четко произносить по примеру взрослых, тративших на них внимание и время.

- Теплый и заботливый, но невнимательный дурак, - пробурчал в контраст чужой улыбке, словив себя на странных эмоциях (и какой Цзиянь был, когда улыбался (ему), когда улыбался (ему) вот так, как ему от этого внутри), непонятных даже в том, хороши они или плохи. Смутился и поспешил глотнуть кофе, благополучно ошпарив язык, но мастерски это скрыв. И даже сделав еще один глоток буквально следом, отчего, правда, один глаз немного от влаги защипало. Пришлось проморгаться. И проглотить. И теперь еще и жаровней по глотке. Но  Ровер и не назывался умным, что с него взять, ну, у него лапки (могут быть предъявлены в любой момент).

Молча проследил взглядом за тем, как ушел и как быстро вернулся с чем-то в руках. Отсутствовавшие кошачьи уши сделали фантомное дерг-дерг, а хвост фантомно качнулся туда-сюда. Впрочем, фантомными они оставались совсем недолго.

Издав непроизвольное "мрр" по мере чужого возвращения, Ровер ненадолго даже совсем позабыл про романсы своего желудка, всем вниманием устремившись на Цзияня с чем-то в руках. Не отрываясь наблюдал за тем, как тот присаживался. И темный хвост все-таки качнулся туда-сюда, еще одно непроизвольное "мрр" не размыкая губ, когда чужие руки его прикоснулись.

Очень любопытно, что же там такое, от этого уши то прижимались к голове, то вставали, но оторваться и от самого Цзияня было сложно. Потому что он оказался совсем юным мальчишкой, несмотря на достаточно суровую, даже если красивую по изученным стандартам Ровером внешность, живой, переливавшийся всеми красками. С полными глазами, такими же золотыми, как... телефон, который дарил. Это же подарок, очередной? Ровер уставился на него, рассматривая почти не мигая, хвост снова качнулся туда-сюда. Однако всё-таки вернул взгляд на своего человека, улыбнувшись широко и счастливо, светом отвечая на свет. Руку неосознанно положил поверх чужой, той, которой касалось его, а второй перенял телефон. Какое-то даже слишком долгое наверное время просто смотрел на Цзияня, прежде чем поддаться вперед и рукой, в которой был подарок (трофей от своего мира?), обхватить за плечи, чтобы прижаться щекой и обнять. Потому что переполняло. Потому что ирония несвоевременной своевременности. Даже с дивана немного съехал, чтобы сильнее обнять.

- Цзимр-р-р, - хотелось сказать так много, но вышло только так. С тихим мурчанием. И желудочным романсом, кажется, аж в позвоночнике отозвавшемся.

- Прости, - глухо пробормотал куда-то в шею. Очень жаль, что нельзя отобедать чужим теплом и запахом, а какой-то там пищей. Впрочем, приготовленной Цзиянем. Потому всё в порядке. - Будешь первым. И в этом тоже. Наверное, долгое время даже единственным, - воспоминания о начальнике дворника пришли с легким опозданием, но тут же отошли на второй план. Об этом не имелось смысла рассказывать тоже, едва ли Цзияню понравится. Этот момент - он вообще-то о них, для него. Потому, ну, так.

Однако пришлось всё-таки отпустить, непроизвольно сглотнуть. Пока у Ровера всякие-разные памятные моменты, желудок давно вступил в сговор со слюнными железами, их уже полный рот, потому пришлось сглотнуть. Натурально голодный нот, недо-кот, недо-человек - очень голодный. И радостный позавтракать не свежими голубями, а готовыми птицами иного порядка.

Спасибо оркестру и сомнительным почти-пищевым привычкам, на еду Ровер переключился почти моментально и основательно. Не набросился как дикое животное, конечно, но как проголодавшийся человек, не пережевывавший 32 раза - вполне. Потому не разговаривал, не отвлекался и быстро расправился с нехитрым, но таким вкусным завтраком. Который - снова, как всегда - приготовил Цзиянь. Для него. Вкус не сложный и не изысканный, но более чем достаточный для того, чтобы понравиться неприхотливому существу. И, даже немного торопясь из-за голода, умудрился словить момент и немного насладиться, прикрыв глаза и даже мур-чавкнув несколько раз, с трудом удержавшись от того, чтобы не облизать губы. Или лап... руки.

- Спасимр-р за еду, Цзимр-р~

Заместо того одернул себя и, подхватив обе тарелки, довольным почти-человеком двинулся к раковине, чтобы сыграть свою роль в процессе, т.е. если не готовить, так хотя бы помыть и навести порядок. Пока хвост выдавал довольство и успокоение, пускай даже самую малость взвинченное. С намерением не задерживаться у раковины, чтобы скользнуть обратно на диван - ближе к Цзияню - как можно скорее. Ровер не скрывал, что успел по нему соскучиться, никогда этого не отрицал и не рефлексировал: когда скучаешь, тогда скучаешь, независимо от глубинных мотивов. Вот и он - скучал.

В ответ на чужие прикосновения не раздумывая сделал тоже самое, что делал всегда в нормальных ситуациях: подставился и поддался сильнее. Он сейчас не кот, и если упустить момент, если не мотивировать, возможно, Цзиянь в следующий раз снова будет его избегать. И всё повторится. Ровер и так не знал, что делать и как себя вести, но так бы совсем не знал. В конце-то концов, он неизменно хотел ласки. Внимания. Прикосновений. Тепла. Неизменно - ничего больше. Неизменно - только от Цзияня. Это его первый, второй, какой угодно план. Даже если понимал, что список того, чего они не способны друг другу дать, имелся и становился всё длиннее. В его простой, почти двумерной картине мира приоритеты понятны, крутились по уже определенному кругу.

- У нас это ничем хорошим прежде не кончалось, - накрыв туку, касавшуюся его пальцев, своей, честно напомнил. Не то чтобы выражал сомнения или не хотел разговаривать, вообще-то наоборот. Просто тоже имел хорошую память касательно всего, что связано с его миром (Цзиянем), как тоже имел некоторые тревоги и переживания. И, тоже, плохо умел общаться. - Я не хочу, чтобы снова вышло... так. Теперь у меня есть интернет. Он дает ответы. Со смыслом...в основном... иногда... временами со смыслом, - неуверенно, он ненадолго скосил взгляд в сторону, озвучивая сформировавшиеся и нет не озвученные мысли, накрыв и эту руку своей тоже, чуть потерся щекой. Чтобы понять текстуру кожи и прикосновения к щеке, к своей, к себе.

- С начала - не получится, - перевел обратно на Цзияня, покачав головой. - Не надо отказываться от того, что было, потому что оно привело нас сюда. Этого не отменить. Надо помнить и учитывать. И продолжить. Не правильно или неправильно, но... иначе. Постараться, - мыслей много, в слова их преобразовывать ещё сложнее, и особенно - когда смотрел Цзияню в золотые глаза. От этого мысли становились медлительными и вязкими, труднее во что-то собирались. Он ощущал что-то теплое и волнительное в теле, в груди, по коже, но никак не в мыслях.

- Если бы мы начали с начала, то я не смог бы считать тебя... другом. Мы ведь друзья, Цзиянь? Я - твой второй лучший друг, как Мортефи, просто с ним ты не живешь, потому что не находил чёрного кота и не выхаживал, чтобы потом обнаружить... "сюрприз". А ты - мой лучший друг. Первый. Единственный. Самый важный любимый человек, - убрав руки с прежних мест, устроил их на чужих скулах, взяв таким образом "лицо в руки", будто собирался что-то там усмотреть, и чтобы Цзиянь точно не отвернулся, не встал, не ушел. Чтобы снова не вышло, как выходило приблизительно всегда. Сам ведь сказал, что Ровер мог спрашивать. - Друзей не принято отталкивать. Поддерживать и просто быть рядом, потому что каждому человеку нужен человек. Не только человеку, но... с котом ты точно дружить не сможешь, конечно.

Отредактировано Rover (2025-01-12 21:47:14)

По-прежнему друг, не как Мортефи, но по прежнему любимый - это то знание, от которого становилось легче, а натянутый узел немного расслаблялся, не напоминая о себе и давая возможность насладиться многим чем другим вне его. Не тревожиться какое-то время, до первой необходимости выходить в реальный мир или ударяться о всё ту же реальность, не становившуюся лучше. Она была и оставалась цветной только из-за одного человека, и Ровер совершенно без понятия, чему следовало случиться, чтобы это изменилось; в лучшую сторону.

Цзиянь сказал, что хотел узнать о Ровере больше, но правда заключалась в том, что узнавать-то, в общем, и нечего. Не потому, что был вредным и скрытным, а просто потому, что действительно нечего. Цзиянь мог видеть, как тот буквально на глазах познавал мир, ка ки принимать в этом участия, но едва ли в том заключалось то самое "больше узнать". Не то, что могло быть интересно или научить мужчину чему-то. Вне них двоих, применимое за пределами четырех стен, в реальном мире, с другими. Умевшими и знавшими больше, нормальными. Котами, людьми, иными животными. И чем больше времени проходило, тем отчетливее Ровер осознавал это, улавливая разрыв все более явственно. Стоило только отойти немного от того единственного человека, присутствовавшего в его жизни и его принимавшего.

Обошлось не без успехов: воспользовавшись оставленным номеров и подаренным золотым телефоном, Ровер сумел найти работу. Вернее, подработку. Не официально и почти в два раза дешевле минимума, который платили, но его это не слишком огорчало: зато без налогов, зато без бумажной волокиты, зато всегда можно уйти. Сначала он несколько часов в день проводил в парках, убираясь там в качестве дворника. Когда выучил дорогу, преобразовался в голубя (он уже съел их немало, чтобы собрать необходимые частоты для обращения) и долетал куда следовало. Так экономил и время, и деньги и транспорт, и местность изучал, и с лишними людьми не взаимодействовал. А оттуда начала вытекать и иная работа. Вернее, подработка, но всё же: грузчики, помощь старикам и прочее. Он сильно уставал и меньше времени проводил дома, зато приносил хоть какие-то копейки, тем самым частично компенсируя вину ни то перед Цзиянем, ни то перед собой. За все проблемы, за то, что достаточно ничтожен и бесполезен. Чтобы оба знали, что старался. Чтобы не был тем, кого интернет - и люди - называли нахлебником. Пускай даже оставался - без своего человека - бесполезным, никчемным и нищим. Об этом Ровер задумывался и накручивался всё то время, когда находился не Цзияня, но важнее то, когда находился с ним - наградой и радостью за все остальное, заставлявшее что угодно меркнуть и заснуть на фоне Его.

Ровер сказал когда-то, что плохо знал свое тело. Но, кажется, у него появилась возможность узнать себя немного получше. Снова, благодаря Цзияню. Который после возвращения дал не-коту то, чего так желал: ласки, перестав избегать. Позволял им обоим узнавать, как лучше. Понимать, что чем больше Цзиянь трогал, тем больше оно нравилось. И как коту, и как человеку. В обоих случаях - нравилось очень сильно, потому временами черный кот растягивался под ногами, привлекая внимание и напрашиваясь на обильные ласки, а иногда человек подныривал к Цзияню, чтобы потереться и просто устроиться рядом, прижавшись к боку. Это было одинаково приятно и одинаково нравилось, потому что исходило от любимого человека, от друга, но при этом нравилось по-разному. Ощущения отдавались по-разному. И если за кота всё более чем понятно, то с человеком всё, разумеется, куда менее понятно и однозначно. Что, впрочем, не мешало Роверу постепенно становиться более открытым и решительным в том, чтобы просить внимания и быть ещё ближе. Как и открытием стало то, что постепенно и Цзиянь позволил прикасаться к себе. Оказалось, что его приятно не только слушать и всматриваться, но и трогать. Гладить. Изучать.

Оказалось, что Цзиянь - очень красивый. Не для Ровера, потому что особенный, но по факту. Так говорил интернет и выработанные понятия о красоте да подобном. И Ровер... понимал, почему красивое считалось красивым. И почему Цзияня можно было считать очень красивым. Почему он таким был. А если бы кто-то поспорил, то просто надо было вбить в поиск статуи всяких там древних богов, приставить рядом Цзияня и, ну, попытаться найти десять отличий. Да хотя бы пять, ну или три! Ровер только одно нашёл: его Цзиянь живой и теплый, а не мертвый и сделанный из камня. Его нравилось трогать, как и нравилось, когда трогал он. Это одновременно расслабляло и напрягало, эффективно освобождало голову от любых внятных мыслей, иногда - от мыслей в принципе. Потому каждый вечер, утром или ночью, когда удавалось совпасть в свободном времени, Ровер либо черным котом мурчал на чужих коленях (спал на широкой груди, половину тела обязательно раскинув то на подушку, то на чужое лицо, чтобы котом дышалось, а не этим вашим холодным воздухом), либо пристраивался рядом. В обоих случаях - ластясь и нежась, все никак неспособный насытиться, будто в нём собраны все существа на свете, нуждавшиеся в своей капле тепла. Которое Цзиянь не переставал давать. И к которому Ровера всё сильнее тянуло, он становился всё важнее и лучше в глазах не-кота.

Временами, впрочем, Роверу бывало... неловко. Неудобно. Стыдно. Потому что он уверялся в том, что лишал Цзияня многого. Из-за него (того, что занимал время и дом) Цзиянь оставался одиноким. Без девушки или девушек. Совсем без личной жизни. Что... наверное, не очень здорово для здорового мужчины. Мужчин. Это подтверждалось и объяснялось тем, что нередко после сеансов "ласки" у одного или обоих случалась эрекция, что и понятно. Никого не было в принципе или давно, организм здоровый, нуждавшийся в такой степени, что даже реагировал на непроизвольную стимуляцию со стороны друг друга, друзей, одного пола. А ещё Цзиянь до и после общения с Ровер стал больше времени проводить в ванной и... то, что не-кот слышал оттуда временами, его смущало. Вызывало неловкость. Странную реакцию и мысли, каких не бывало прежде: он зачем-то пытался представить, что именно делал Цзиянь. Как мог выглядеть. И насколько ещё лучше тому могло быть, чем с Ровером. Отчего снова накатывала горечь на себя. Потому что лишал Цзияня такого простого, но очевидно необходимого. А сам не являлся женщиной, чтобы помочь с этим. В то время как женщин его человек отчего-то не искал. Или делал это очень скрытно, что Ровер не знал, и отчего-то не рассказывал ему. Что странно, но Ровер перестал спрашивать причину: ответа у его человека никогда не находилось, такого, чтобы ставил точку. И это при том, что Цзиянь был идеальным мужчиной и мечтой практически любой женщины: мужественный, статный, красивый, удобного возраста, бывший военный, надежный, с медицинскими навыками, наличием собственного жилья, стабильного дохода и куча нерастраченной любви и желания, которыми мог бы утопить. В то время как Ровер... у него, если честно, дела обстояли иначе.

Он правда пытался найти друзей или познакомиться с девушкой. Чтобы стать нормальным человеком, чтобы дать Цзияню больше личного пространства и не быть рядом подобно пиявке. Не лишать того друга, но давать возможность расширять свой мир тоже, подумать о себе, а не о заботе о других (теперь не пациентах и не подчиненных, но об одном черном не-коте). Вот только у Ровера не получалось, и чем сильнее он пытался, тем сильнее становилась его прострация, и тем ниже падала самооценка. Потому что он был полной противоположностью Цзияня и рационально не имел никаких шансов: не походил на древнего бога, не имел собственности, не имел доходной работы, не имел образования, не имел интересов, не имел, о чем рассказать (кроме Цзияня), даже возраста своего толком не знал; иногда "клевали" на его внешность, потому что для утоления походи не нужны ни деньги, ни совместные интересы, однако даже в этом у него не имелось никакого опыта, чтобы на него желали терять драгоценное время, которое можно гарантированно качественно провести с кем-то ещё. И если Цзияню, когда тревожился о нем, он всегда подсовывал самых привлекательных - по всем стандартам - девушек и потенциально интересными профилями, то в случае себя самого не имел стандартов, понимая, что подобным - идеальным - ему нечего предложить. "Очень простой небогатый хороший парень, который ищет простую хорошую девушку, чтобы идти по жизни вместе и быть друг для друга самыми ценными людьми". Больше в его биографии ничего не было, как и требований. Чего оказывалось из раза в раз недостаточно, и вне предложений от состоятельных женщин за симпатичное личико для приятного времени ("я научу всему, называй меня мамочкой") он толком ничего не добился. Даже те нескольких свиданий, на которые чудом умудрился сходить, оказались совершенно провальными, зарыв его самооценку и понимание того, как действовать, еще глубже. Потому что Роверу нравилось проводить время с Цзиянем. Ему нравился Цзиянь. Он был для него всем миром. Они были друзьями. Но друзья - не возлюбленные, а значит, с возлюбленной должно быть как минимум как с Цзиянем, но вообще - лучше. А ему не было. И близко, никак, совсем. И даже не потому, что девушки не были похожи на древних богинь (на таикх даже не засматривался), а просто потому что... не Цзиянь. Ровер злился на то, что здоровый мужчина, и на то, что Цзиянь - тоже, потому что как было бы проще без этого всего. Чтобы друга была достаточно. Чтобы его мир так и продолжать крутиться вокруг этого человека и им ничего не мешало. Чего, конечно, же случалось.

С Мортефи действительно познакомился: они увиделись дважды.
В первый раз - котом по имени Кот, сначала принюхивавшегося и осторожничавшего, но после нашедшего чужие руки вполне пригодными для того, чтобы ласкали. Буквально делали это умело и профессионально, даже заслужив мурчания и просьбы "продолжить" в виде покладистого поведения и бытия черной подушкой для мацания. Кажется, в какой-то момент Мортефи даже самому понравилось, по крайней мере морщина его лбу разгладилась и взгляд будто бы расслабился (пока таковая появилась на лбу у Цзияня, что, впрочем, осталось незамеченным, потому что когда приятно ласкают - тогда приятно ласкают). Лучше могло оказаться только если ласкать будут сразу в четыре руки: профессионально двумя и двумя от своего мира. Вот такие у него наглые, недалекие кошачьи амбиции. В конце-то концов, чужой запах узнал быстро, ведь к этому человеку когда-то понёс Цзиянь, этот человек помог. И этому человеку доверял, этого человека любил Цзиянь - значит, и Ровер мог, и Роверу следовало.
Во второй кот "уснул под кроватью, независимо решивший быть недоступным для людишек", и потому пришлось познакомиться с Ровер заместо того. Беженцем, которого Цзиянь встретил, сдружился и приютил, и который всегда возвращался сюда после подработок. Мортефи долго что-то высматривал и был со сложным лицом. Время от времени подавлял улыбку супился или тяжело вздыхал. С какой-то странной улыбкой и по-странному шутливо спрашивал у Цзияня что-то про "я так понимаю по этой причине все мои попытки не имеют шансов? И вы даже не вместе, каков детский сад." И как ни то себе бормотал, ни то Цзияню на выходе про "когда так друг на друга смотрят". Ровер не очень понимал.
Оба раза радовался чужой компании. Но еще сильнее радовался, когда Мортефи уходил. И можно было остаться со своим человеком. Не делить его ни с кем и не терять такое ценное время вместе ни на что лишнее. Просто быть рядом. С пустой головой и переливавшимся через край теплом внутри, занимавшим все мысли.

Сегодня поработал всего несколько часов и вернулся достаточно рано. Возился по дому, занимая себя тем и другим, наводя порядок и даже умудряясь с кем-то переписываться: приходилось вытягивать диалог, но его хотя бы не свернули и не проигнорировали, что уже было почти достижением, в каком-то смысле. Однако когда Цзиянь вернулся и когда отдохнул, Ровер тут же переключился на него, более не "отключаясь". Все дурное и тревожное тут же перекатилось в ласку,  и весь вечер они провели вдвоем. Перекусывали всякое слишком сладкой едундой, пока посмотрели полтора фильма. Ровер сначала сидел рядом, гладя руку, чуть закинув ногу, чтобы Цзиянь прикасался. А потом, когда второй фильм оказался где-то посередине, уже привычно устроился на чужих коленях, выработав и "отработав", как таким образом удобнее всего сидеть. Не в персов попытки, но Цзиянь позволял, не останавливал и не прогонял, а значит - нормально и можно. Потому, устроив ноги по сторонам, прижимался щекой к плечу, закрыв глаза. Наслаждался тактильностью, одним ухом слушал сердцебиение и дыхание, а вторым - задним фоном - кино. Сначала просто гладил,  все время ненавязчиво, а затем - уже привычно - забрался руками под чужую одежду, чтобы оглаживать. У Цзияня такая фигура, что будто бы создана для того, чтобы Ровер трогал. Его приятно трогать, обводить, рисовать в голову картинку тела, которое он точно знал, Как выглядело, но рисовалось не глазами, когда так, и прикосновениями. Как и каждый раз ловил себя на какой-то эйфорическом подъеме, отмечая чужую реакцию. Как сокращались мышцы, как менялось сердцебиение и дыхание, как тот одновременно напрягался и расслаблялся, как временами (будто с чем-то борясь) тоже касался. Если честно, чужие реакции совершенно поглощали его, в такие моменты ни о чем другом было думать совершенно невозможно, и не делать так время от времени казалось невозможным. Даже несмотря на то, что это кончалось чувством вины после - за непроизвольные реакции чужого тела и то, что Ровер их провоцировал. Цзиянь сам виноват, что не искал женщин. А Ровер виноват, что таковой не являлся. И что эгоистично продолжал трогать каждый раз, потому что просто не мог - или не хотел - отказывать в этом. Себе. Точно также, как делал это сейчас, обводя теплой рукой вдоль чужого торса и поглаживая твердые мышцы живота. Это почти гипнотически, уносило куда-то далеко и стирало весь мир кругом. И раз Цзиянь не отгонял и не запрещал, но... до тех самых пор Ровер не будет отказываться от этой почти-уже-привычки. И мерно дышал куда-то в шею, едва слышно вибрируя мурчанием, что чуть отдавалось в кончики пальцев, которыми трогал в попытке поделиться теплом и обожанием. Даже уведомления о нескольких полученных сообщениях не отвлекли. Потом ответит. Цзиянь - всегда на первом месте. Друг. Любимый человек. Важный. По-прежнему единственный.

Отредактировано Rover (2025-01-13 22:58:07)

Роверу не особенно хотелось разговаривать, даже если это означало бы слушать приятный для него голос Цзияня. Потому что тогда часть внимание от "трогать" терялась, а ещё слова заглушали сердце, отвлекая от его стука и мерного дыхания. Впрочем, у его человека оно сейчас не такое ровное, каким бывало во время сна или периодов расслабление, и Ровер не мог не отметить, как то постепенно разогналось, забившись громче и чаще. Но вроде бы не делал ничего, отличного от "обычно". Потому даже решил, что при всём нежелании, наверное придется-таки спросить, в порядке ли Цзиянь, что того беспокоило. Возможно, захочет поделиться, возможно, станет легче. Ведь Роверу не всё равно, и пускай своих историей у него нет, всегда выслушает и будет рядом, чтобы не осуждать.

Но Цзиянь опередил, нарушив такую приятную, но будто бы не полноценную, но исчерпывающую тишину. Сильнее прижал, а вместе с тем и сердце забилось так, что кровь буквально в ухо забила через вены и капилляры, отдавая в щеку. Это заставило приоткрыть один глаз и поднять его на мужчину, немного меняясь в положении так, чтобы было удобнее Ровера прижимать, а ему самому - завести одну руку за бок, почти к спине, не переставая трогать.

То, что сказал его человек, не вызывало ни вопросов, ни подозрений, потому что среди всех сложностей мира хотя бы в чем-то Ровер уверен и знал наверняка:

- А зачем мне об этом задумываться? Чтобы быть счастливым, вообще-то вовсе не обязательно иметь пару. Пленить сердце и душу может не только пара. Любить можно не только пару. Любить, ощущая счастье от того, что душа и сердце в плену, можно и просто так, без возлюбленной вовсе.

Ведь Ровер был счастлив. С Цзиянем. Его сердце и душа пленены. Цзиянем. Он любил. Цзияня. И был бы счастлив, если бы не существовало "но" и можно было оставаться счастливым с ним навсегда и везде, не привнося в жизнь никого не ничего... лишнего. Того, что не Цзиянь с Ровером. Однако, увы, последний не был слепым, они оба являлись здоровыми самцами, которым в том или ином смыслу заготовлен путь на будущее и имелись установки природы, который заготовлен природой. Тело не заглушить так просто,а если даже заглушить, то у того будут последствия и непременно перекосы, ведь так все устроено? Это... не делало Ровера менее счастливым иметь Цзияня, как и любить его. Лишь вынуждало внести корректировки, чтобы всё лишнее не мешало, и все время "вне лишнего" можно было вручать ему. Как было прежде. Как было с котом.

- Я люблю тебя вне зависимости от твоей половой принадлежности, Цзиянь, - если бы не чужая макушка, потерся бы щекой обязательно. Слова любви давались Роверу легко, потому что он не скрывал своих чувств, именно их подразумевал и каждый раз озвучивал это, если то позволяла ситуация. - А природа умнее. И если так надо, то... так надо, у пары ведь есть только одно предназначение. Не уверен, что оно о пленении души и сердца, но точно закрывает графу тела и не-вымирания, чтобы всем остальным точно возвращаться к счастью. Без... того, что от него отвлекает.