Горячие капли бьют по острым плечам, заставляя жмуриться от удовольствия, подставлять лицо пару после долгой и изнурительной ночи в попытках творить. Вода бежит быстро, смывая со светлой кожи, покрытой солнечными веснушками, пену и забирая с собой усталость и сонливость. Рома лохматит волосы, подставляя голову, фыркает, когда брызги попадают в лицо, но не отходит. Он любит воду, что вполне логично, часто бывает у водоемов и озер, по несколько раз в день принимает душ и неизменная ванна на пару часов перед сном. Почему-то именно в пенной воде с парочкой шипучих ароматных бомбочек ему пишется легче всего, как будто накатывает вдохновение, и самые удачные его стихи были написаны именно в ванной. Там же он отвечает на сообщения однокурсников, стараясь не выдавать свое смущение, когда записывает голосовое, что он невозможен со своими пошлыми шуточками, в ответ на вопрос «почему мы до сих пор не увидели твоего пенного селфи?» и присылает им фотку коленки в пене.

И этот день не стал бы исключением, если бы не одно жирное «но». Что-то меняется в воздухе, когда Рома открывает чат с Колей. «Привет! У меня к тебе вопрос и очень большая просьба одновременно. Кажется, я у тебя в машине вчера оставил свою зачетку?» Пьеро убеждает Арлекина, что дело в зачётке, пересдаче и в том, что он студент, судьба которого в этом университете висит на волоске. А вовсе не в том, что ему нужно, чтобы Королев приехал. Анненский свято верит, что если сделает то, что задумал, это не будет прямым нарушением обязанностей, превышением полномочий и прочая ерунда, которую он и так не раз нарушал в своей жизни. Потому что верил, что благое дело совершает. Потому что знал — угрызения совести будут потом меньшим из зол, если всё пойдет не по задуманному плану. Когда голосовое сообщение, надиктованное жизнеутверждающим голосом, немного наигранное в плане придыхания, улетает, Рома прячет пылающее лицо в ладонях. Ответный короткий текст, в котором Коля сегодня всё-таки соглашается подъехать, делает его совершенно счастливым. Мокрый и раскрасневшийся после душа, он накидывает халат, выходит на балкон и закуривает, нервно барабаня пальцами по перилам в томительном ожидании и одновременно с этим предвкушении скорой встречи и не решаясь снова потревожить вопросом о том, когда Арлекина всё-таки ожидать.

Тем более что долго ждать не приходится.
Второпях Пьеро накидывает на себя светло-голубую рубашку, застёгивает пуговицы через одну, поправляет ворот пиджака, с волнением одергивает рукава, после чего хватает сумку с учебниками, перекидывает ремень через плечо, покидает апартаменты и быстрым шагом спускается на первый этаж. Он не выбегает, вылетает из дверей, привычно не смотря на дорогу; цепляет плечом кого-то на выходе, разворачивается всем корпусом и извиняется, немного стыдливо улыбаясь. Его волосы неприятно тяжелеют от дождя.  - Привет! - Пьеро буквально виснет у Арлекина на шее, ни на секунду не разрывая зрительный контакт между ними. - Ох…- Потом закусывает нижнюю губу и так же стремительно подаётся назад, протягивая в ответ руку для всё такого же неловкого рукопожатия. - Спасибо, что привез. Ты сейчас куда, на смену? Можно с тобой?

Разумеется, нельзя.  Отказ прогнозируем и ожидаем.  Рома не удивлен, хоть любопытства это никак не отменяет.  Он смотрит на Колю и видит защитную скорлупу, прочную и крепкую, нараставшую, видимо, многие годы.  Анненский медленно выдыхает и улыбается слабо и понимающе.  - Ладно, тогда я побежал на пары, хорошего дня! - Прочие дела и обязанности перестают иметь значение когда Пьеро подрывается с места и ловит такси.  - За той черной машиной каршеринга!  - Водитель-пакистанец слишком пристально смотрит на него через зеркало заднего вида. - Я доплачу.

Пальцы в волнительном ритме отбивают мелодию по приборной панели когда машина проносится мимо многочисленных пятиэтажек из красного кирпича, заброшенных фабричных зданий с разбитыми окнами, граффити, около входа на станцию «Чернышевская»  толпы бездомных. Одноименный парк совсем не похож на зеленый лощеный Екатерининский сад или небольшие пышные скверы, где любят играть дети. Прохладный воздух бьет в лицо, стоит дверце машины открыться, Рома расплачивается карточкой, набрасывает, как обещал, «чаевых» сверху, и второпях ставит оценку.

День будто бы делается темнее, когда над городом сгущаются облака и дождь накрывает его серой стеной. Пьеро  оборачивается через плечо на короткую вспышку вдалеке и возвращается к табличке возле приоткрытой калитки. «Городская наркологическая больница. Отделение медицинской реабилитации №1».  - Вторая работа? — отдаленные раскаты грома долетают до города. - Это твоя тайна? —  серьезно произносит он, делая шаг на территорию. Только у ступеней больницы нет никого, кто даже близко был бы похож на Колю. На спортивной площадке неподалеку после первых капель разбегается по домам любительская группка местных футболистов, дворник поднимает голову, смотрит на Пьеро пустым взглядом и снова возвращается к работе. Здание возвышается серым великаном, и рядом нет даже десятка машин. И это всё… совсем не похоже на то, о чём он успел подумать.

- А ну стой! - Ускоряя шаг, дорогу преграждает в форме охранника рослый мужчина, заостряет на нем внимание и первым делом оглядывается в поисках возможной опасности, но видит только перед собой покрасневшего и промокшего Пьеро. - Ты еще кто? - Его голос звучит резко и громко. — Рома… Роман Анненский, — поправляется, чтобы звучать чуть более убедительно. Однажды это сработало с вахтершей общежития, так что, может быть, это сработает еще раз.  — Пропуск есть у тебя, Роман Анненский? — Н-нет, но мой друг здесь, — бормочет под нос какое-то время, а потом словно собирается с силами: — Я, наверное, ошибся, извините.

Дождь усиливается, словно сочувствует его затее. Рома сворачивает за угол и прижимается к холодному металлу забора, ощущая его шероховатость под пальцами. Лезть через сетку было шумно, делать подкоп — долго, а обходить и искать другой путь некогда. Спасает стоявшая у забора бочка с непонятным содержимым, встав на которую, Пьеро перебирается через ограждение почти бесшумно. Черный вход обещает легкий путь внутрь. Он подходит ближе, проверяет ручку, но та оказывается запертой. Вздохнув, Анненский оглядывается в поисках другой возможности проникнуть в помещение и не находит ничего лучше чуть приоткрытого, но слишком высоко расположенного от земли окна. Однако его планы нарушает раздавшийся за спиной шум шагов.

Отредактировано Pierrot (2025-01-02 13:33:23)

Рома спрыгивает на влажную от продолжительного дождя землю и кусает губы, на языке ощущая металлический привкус крови. Он делает вид, что не замечает Колю и повисший между ними из-за влажности сигаретный дым, дым не самых дорогих сигарет, которым он научился дышать с полной отдачей и увлечением, как влюблённый во всё непостижимое — таинственное и загадочное, сокрытое, способное подчинять, игнорируя любые попытки сдержать эту силу.

— Ой, привет, — быть пойманным Анненский совершенно не ожидает, и когда это всё-таки происходит, Пьеро принимает свой самый виноватый вид: глаза неизбежно распахиваются широко, а брови вскидываются вверх. Он мнётся с ноги на ногу, уже который минуту неспешно перебирает пальцами ремешок сумки, где валяются два учебника и та самая зачетка. Старается выглядеть стойко, достойно для того, кого только что чуть ли не застали на месте преступления с поличным, словно проверяя Колины выдержку и терпение на прочность.

— Понимаешь, преподаватель заболел, — Рома отступает на пару шагов в сторону. В голове закручиваются мысли: не стоит ли ему сразу попробовать театрально взмахнуть рукой, буднично улыбнуться, перекинуться парой дежурных фраз, придумать неотложное дело — встречу или доставку (нужное подчеркнуть) — и попробовать скрыться как можно быстрее от пытливых полупрозрачных серо-голубых глаз. Но, кажется, после пары случаев Арлекин выучил его маленькие стратегии обмана и разработал план по противодействию.

— И зачет перенесли, — Пьеро делает тихий вдох и выдох. Тянет намеренно долго и долго, чувствуя отчасти себя виноватым за то, как только что ненароком раскрыл чужую тайну, пускай и исключительно перед собой. Он ведёт взглядом по желтоватым стенам госучреждения, задерживается на мусорном баке, который заполнил собой едва ли не всю специально выделенную для него площадку, а потом на мусорный мешок в луже и чувствует, как на одежде начинают оседать запахи непонятных растворов и мазей. Рома никогда не любил больницы и всегда старался справляться как-нибудь сам, старательно пряча все ссадины под слоем антисептика и бинтов. В больницах пахнет пугающим его одиночеством и таблетками. А ещё в них работают грубые медсёстры.

— Ты только не ругайся, — Рома, запрокинув голову, делает глубокий вдох и слизывает с губ капли дождя. — Никто не знает, что я направился сюда. - Мысли пытались сформироваться в какие-то предельно конкретные слова, а те, в свою очередь, тяжело оседали на языке, так и не высказанные. Ветер, гром, дождь — казалось, это многообразие слышалось в один момент. Всё-таки стоило ознакомиться с прогнозом погоды заранее. Его заживо разъедала досада. Разъедала изнутри, и образовавшаяся пустота становилась всё шире. Словно и от самого Ромы совсем скоро ничего не останется. Всё новые и новые отговорки, какие-то увороты заставляют его чувствовать себя с каждой минутой ужаснее. Как будто у него совсем нет совести, чтобы взять и во всём открыто сознаться.

— Я понимаю, что следить за тобой было не самым правильным решением, но мне хотелось узнать, о чём говорил Хинштейн. Возможно, это могло бы нам помочь? — Анненский поднимает руку, смахивает с лица мокрые пряди волос и продолжает: — Мне было просто интересно, и я думал, что смогу помочь… Или хотя бы узнать правду. — Откровенный вздох разочарования срывается с губ, пока грудная клетка резко опускается, вынуждая ещё и опустить плечи. Вслед за молнией тут же раздаётся жуткий раскат грома, заставляющий вскрикнуть и зажмуриться. Пьеро вытирает пальцами глаза от влаги, напрочь позабыв про макияж, убирает с глаз мешающие пряди волос, зачёсывая их назад, а затем тянется пальцами к сумке, чтобы между делом достать оттуда небольшой лоток.

— Вот, ещё я принес тебе сырники, — за громом наступает минутная тишина. — Они уже остыли, — с сожалением замечает Пьеро, — но уверен, если разогреть их в микроволновке и полить вареньем, то по вкусу будут почти как только что с плиты… — Он осекается и не заканчивает свою мысль.

Отредактировано Pierrot (2025-01-21 10:14:22)

В следующую секунду Рома вздрагивает, в спину подгоняет мокрый шквалистый ветер, несущий холодные капли уже пролившегося дождя. Но едва Пьеро замечает влагу, стекающую под воротник, или промозглый сквозняк, дерущий его колючками холода под тонкой рубашкой.

— Коль, не надо, ладно? — он спотыкается и едва поспевает за Арлекином, смотрит вперед, а голос снова становится тихим. — Ох, ну прости, что ты… Мне надо… идти, — Анненский не может договорить, потому что его бесцеремонно продолжают тащить по коридору, совершенно позабыв о немного хрупком телосложении и явной несхожести со столбом. Намокшие волосы тут же прилипают к лицу, а ткань одежды утяжеляется, надавливая на плечи и неприятно прилипая к коже. Пьеро быстро проводит по лицу, убирая лишнюю влагу, снова устремляя взгляд на спину Королева, затем в сторону. В нос ударяет резкий запах хлорки, которая, вероятно, успела за долю минуты въесться в его кожу настолько сильно, что теперь ее не оттереть никакими мочалками в душе.

— Я ведь правда не знал, что это за место, и ваш охранник ничего не уточнял. Коль, ну подожди.

Каждый шаг по потрескавшемуся линолеуму отзывается в сознании эхом потерянных лет и унижений. Здание старого наркологического диспансера, построенное в советское время, дышало тоской и запустением, с отклеивающимися уголками обоев и облупившимися красками стен. Запахи смешиваются, создавая удушающую атмосферу: густой аромат лекарств, прелых и затхлых помещений, и отчаяния крутятся в воздухе, проникая в лёгкие. Его взгляд скользит по очередному вытянутому коридору — он не хочет больше здесь находиться. Каждый поворот, каждая старая дверь, обведенная ржавыми петлями, напоминают о невозвратимом. Ноги будто прилипают к полу, и этот тянущийся коридор становится немыслимо длинным. На них никто не обращает особого внимания, лишь ненадолго чужие взгляды задерживаются на его глазах, обведённых тёмными, растекшимися кругами.

Странное слепое забытие отпускает в тот момент, когда дверь в раздевалку захлопывается, и в замкнутом пространстве недвижимо зависает тишина. За тонкими стенами грохочет и гудит больничный лифт, отсчитывая этажи. Рома поднимает глаза. Взгляд карих глаз непонимающий, рассеянный. В помещении тепло, и волосы, изрядно намокшие от дождя, медленно начинают подсыхать, сильнее завиваясь. Он стягивает мокрые джинсы, оставляет на скамейке рубашку и замирает, ощущая, как Арлекин молча копошится за спиной, лишь сосредоточенно сопя. Пьеро медленно запрокидывает голову назад, будто желая посмотреть, уже во второй раз за последнюю пару минут. Его движения аккуратные, а что-то забытое неустанно скребётся между рёбрами, как будто желая выбраться наконец наружу.

— Привет, — успев накинуть на себя Колин халат, практически утопая в нём, и влезть в тапочки, которые были на размер больше, Рома широко улыбается новой знакомой, — А меня... — однако договорить он не успевает; кажущийся вдруг слишком грозным Арлекин больно треплет  за плечо, словно здоровая цепная овчарка — тряпичную куклу. Пьеро прячет глаза, рефлекторно прижимает к себе лоток с сырниками, чтобы затем почувствовать предупреждающий импульс на кончиках Колиных пальцев. — В конце смены я к тебе зайду на чай, — он почти шепчет, кроткой дичью отступая в сторону холодильника, продолжая широко улыбаться.

Милая короткая надпись "для Королева К." с маленькой, наспех нарисованной в углу птичкой. Рома выводит её на цветном стикере, нарочно долго и аккуратно приклеивает на крышку лотка, пока Коля выпроваживает из раздевалки свою коллегу. Хихикая, девушка посылает Анненскому воздушный поцелуй и скрывается в коридоре. — До встречи! — машет ей рукой, когда уже привычный шум лифта вновь грохочет за стеной, словно напоминая о настоящем, а чужие пальцы с ещё большим нажимом снова давят на плечо.

— Ой, ой, ой, больно, — Пьеро пытается увернуться, но болезненное прикосновение задерживает его на месте. Голос Арлекина — изменчивый ворох скрипов, хрипов, смешков и "карканья". Он должен настораживать, пугать, взвинчивать, нагнетать и заставлять вслушиваться в него, чтобы не допустить роковой ошибки, но Пьеро вслушивается по другим причинам — запоминает, впитывает.

— Коль, скажи, Люба и Артём с Мариной знают об этом месте? — Громкая, шумная, суетливая больничная какофония снова затягивает, стоит им выйти из раздевалки. - А медсестры в курсе, чем ты...занимаешься? Коль, куда мы идём? Искать уборщицу? — Резко останавливаясь возле подсобки, Анненский бросает удивлённый взгляд на швабру и пустое ведро в руках Королева. — А это зачем?