Он уходил от Разумихина, когда это случилось. В воображении еще крутились эти листки с переводами, вдали - привлекательные, вблизи - ничтожные и чуждые на фоне богатств, которые он не сумел забрать у старухи. Переводить какой-то бред на потеху публике, чтобы прокормить себя едва-едва. Нет, не себя, а мать с сестрой... Это никуда не годится. Но Родион понимал, что отрезал себе только что последний путь к спасению. На этот раз самый окончательный, после которого только падение в смрадный колодец без дна, и так всё ниже и ниже, пока совсем человеческие черты не скроет свинская морда. Лучше не тешить себя надеждами, что три рубля помогут поправить положение - нет, они лишь усилят агонию, заставят дольше смотреть на увядание самого дорогого. На ум пришёл Мармеладов, и Раскольников крепко сжал зубы, негодуя на самого себя. Он не замечал никого и ничего, шагая по мосту, и всё таки искал новую ниточку покрепче, целую верёвочку, канат, а, не находя, сгрызал себя ещё сильнее изнутри.

Действительность, от которой он оградился, всё же заставила обратить на себя внимание, и очень больно хлестнула по спине. Раскольников рад был бы попасть под копыта и одновременно собирался ни за что не допустить этого. Он разозлился на то, что был принудительно выдернут в мир.
Повсюду, как горох, посыпались крики, брань, смех, раскольников хотел отскочить, но дух выбило, запутались ноги, и наступила темнота.

Когда он очнулся, то ещё несколько секунд слышал стук подков по булыжнику, собрался продолжить движение, начатое на мосту - всего ничего оставалось до перил - но почувствовал, что находится в чём-то зыбком, мягчайшем, словно облако, но не тонет в нём, как застывшая на картине Офелия: в раздутом платье на воде, поющая песни. Почему такая ассоциация? Он не смог определить, потому что веки отяжелели вновь.
- "Это за окном стучат подковы, а не рядом," - пронеслось в голове озарение, принёсшее некоторое успокоение. Хорошо что-то знать наверняка.

В следующее своё пробуждение Раскольников увидел решётку на окне напротив, страшно похолодел и покрылся липким потом, стал присматриваться - а там набережная, очень знакомая. Разве была возле этой набережной пыточная или тюрьма?

Он то и дело просыпался от хаотичных душераздирающих криков, но доносились они не из окон, а откуда-то снизу и из коридоров, когда кого-то волокли на допрос, невзирая на мольбы, от которых сжималось в комок собственное сердце. Родион пытался посмотреть в замочную скважину или прислушаться, но вместо этого кутался в одеяло с головой, замирая в ужасе - идут ли за ним прямо сейчас? Следующим шагом - он обещал себе - будет попытка вылезти через это окно. Но она всё откладывалась, он не мог заставить себя встать на ноги.
Что это за комната - он так и не догадался, но подозревал, что всё-таки попался в расставленные сети, потеряв бдительность на мгновение. Позволил себя обхитрить неизвестно как и неизвестно кому. Может быть та коляска специально ехала на него, а хлыстом управлял циркач. Нет, зачем же циркач? Всё гораздо проще, любой кучер так долго бил лошадей, что научился делать плетью такие финтиля.
И решётка решёткой, а самое удивительное, что кровать явно лучше, чем в казённом учреждении. Как будто его отправили прямо к царю. Для чего это? И где, где его одежда? Положили следователю на стол, изучать под лупой его обноски? Это всё не имело смысла в совокупности, мешало поверить в крепость собственного рассудка.

Некуда бежать. Это ясно, даже не выбираясь на набережную. Там уже всё о нём знают. А если забраться под кровать, так ещё страшнее, когда будут вынимать оттуда. Лучше лежать и притворяться, что он здесь ни при чём. Сюда кто-то заходил время от времени, проверяя его, щупая, но Раскольников предпочитал изображать забытье и побольше слушать, не выдавая, что уже способен кое-что вспомнить. Если начнут расспрашивать в таком состоянии - он пропал.