[html]<iframe frameborder="0" allow="clipboard-write" style="border:none;width:100%;height:450px;" width="100%" height="450" src="https://music.yandex.ru/iframe/playlist/vladys1000/1040">Слушайте <a href='https://music.yandex.ru/users/vladys1000/playlists/1040'>Феликс</a> — <a href='https://music.yandex.ru/users/vladys1000'>Влад В.</a> на Яндекс Музыке</iframe>[/html]

Лунной ночью он может читать у окна с той же лёгкостью, как и при свете десятков свечей. Впрочем, давно никто не пользуется свечами, усадьба оборудована на высшем уровне, и вдоль аллеи горят уютным, рассеянны огнём электрические фонари.
— Прибыли-с, Ваше Сиятельство! — князь поднимает голову и изящным движением выбирается из кресла, оставив после себя только недочитанную книгу. Поместье, раньше бывшее в основном летней резиденцией, стало для него со временем собственной маленькой крепостью; убежищем, в котором можно спрятаться от жизненных невзгод.
Мир неумолимо меняется, но некоторые вещи остаются прежними. И он среди этих немногочисленных вещей, как изысканная реликвия, тонкая и нержавеющая одновременно. Со времен революции столько всего случилось, включая добровольную ссылку во Францию на пару десятков лет, но Феликс вернулся обратно; он всегда возвращается к себе прежнему, сквозь россыпь ложных имен и личин, сквозь потери и приобретения. Петербург перестал быть столицей, а Юсупов перестал быть в центре внимания и дворцовых интриг, но надолго ли?
Новая интрига уже назревает, точно бутон экзотического цветка.

Он делает шаг из окна, как из комнаты в комнату, беззвучно приземляясь на росистую траву, и следует за чужими осторожными шагами, чтобы вовремя привлечь трепетное внимание и став из тени чем-то осязаемым.
— Не думал, что вы решитесь, — Феликс застаёт свою гостью врасплох, будто она и правда пыталась тайком прокрасться мимо всех, незамеченной и неслышной. Будто она могла это сделать. Он складывает руки на груди, и ночная сорочка с крахмальными кружевами, белеющая из под цветастого верхнего халата, выдаёт его сонное ожидание и очевидную ложь.
Он знал, что Воронцова согласится, ещё когда отправил в Смоленск обычное (дань уважению) письмо с предложением. О, нет, ещё раньше: когда её бывший муж прислал ему результаты своих исследований.
— Ольга, — мягко произносит он, делая шаг вперед, — Добро пожаловать. Надеюсь, путь был не слишком утомительным?
Эти слова уже почти устаревшего этикета приятно кольнули его нёбо. Сейчас мало кто соблюдает обычаи старины даже из вампиров, и всё-таки нет ничего приятнее, чем обоим на мгновение погрузиться в ностальгию.
Вот так он представал перед крепостными девицами, когда был совершенно (а не только внешне) молод, будучи их последним видением. Феликс наблюдает, как её глаза поднимаются и встречают его взгляд. Он видит в них усталость и нечто большее — решимость, смешанную с болью. Это всегда было его привилегией — замечать малейшие оттенки в выражении лица другого, даже когда они тщательно скрыты за маской.

Он протягивает руку ладонью вверх и ловит ею чужую ладонь, автоматически дёрнувшуюся навстречу, после чего наклоняется для бесчувственного поцелуя, который оставляет на похолодевших костяшках пальцев.
— Проходите. Подать чай или... — он смотрит, не мигая, и в свете луны его глаза блестят жидким золотом. Улыбка становится колкой, когда незаконченность фразы рождает необходимый контекст. У него всегда есть кровь, у него всегда есть связи, он всегда состоит из больших и маленьких знакомств, среди которых Воронцова — дальняя родственница давным-давно почившей сестры Феликса — теперь стоит особняком, как заморская диковинка, выписанная с того края света.
— Не мерзните, — он поправляет рукав пестрого халата, проходя первым в дом, голос Юсупова становится особенно вкрадчивым, — Вам это сейчас ни к чему, я ведь правильно понимаю? Расскажите мне, — он замолкает на одно жеманное мгновение, — ...всё в подробностях.