Он не помнил таких светлых зим. Всегда в памяти оставалось только тяжелое, низкое от серых туч небо, колючий ветер, задувающая в сапоги поземка и крупяной подмороженный снег. В прошлом году Марья, не помня себя, пожимала плечами и скупо, как мороженую рыбу, настругивала тонкими кривыми кольцами сырокопченую колбасу, которую Кощей не ест, на блюдце с уродливыми, как подгнившие раны, розово-фиолетовыми пионами по краю. Потом он дежурно выпил стопку водки, а его студентка - воды, чтобы продолжить спать наяву.

В этом году бездорожье рано сковало крепким льдом, потом укрыло настом, а снег лёг так ровно, словно старик Мороз протоптал путь. Васю хотелось увести подальше, на берег Клязьмы в Гороховец, похожий на крохотную резную шкатулку с высоты горы. У Могилёва была готова для неё сказка, сказка про город на снежной горке, который местные финно-угры так и звали, и вовсе не в горохе дело. И домик бабы яги (Кощей смеялся, спонсируя его) у монастыря - их колокола почти не давили ему на грудь, потому что городок засел вне времени настолько плотно, насколько только это возможно в принципе. Все жили так, словно революции не случилось, а кто не верил в это - уезжали, во Владимир или - чаще - в Горький.

Сейчас это был Нижний Новгород, и Васенька была с ним, отчего на душе делалось сладко. В Гороховец ещё можно успеть, по шоссе напрямую это меньше двух часов. А в белом мареве за городом ещё лучше, хотя связь то и дело пропадала, дорога петляла между заметенными болотинами, уводя глубоко и далеко, почти в заповедные леса и поля. Сперва создалось ощущение, что они одни в деревне, но это никогда не было так: в паре избушек уже топили печи, о чем свидетельствовал сизый дымок, идущий вертикально вверх из труб, около ещё домов пяти (из почти полсотни) разгружали машины. Они проехали по всей улице прежде, чем свернуть в сторону. Раньше тут была помещичья усадьба, чужая - Константин и не помнил, чья именно, хотя Кощей мог бы поднапрячься при необходимости. Но теперь это был добротный участок и хороший дом, за которым виднелся ухоженный яблоневый сад.

Он разбирал вещи, а Вася почти сразу, не дождавшись даже чая, зарылась в пух одеяла и подушек на втором этаже, заползла в центр постели и свернулась, как птенец в гнезде. Он поднимался лишь раз посмотреть, всё ли в порядке, по старой привычке ожидая подвоха в любой момент, хоть его больше не могло быть. Солнце повернулось к Весне, и могло стать только лучше.
Сейчас по дому быстро расходилось тепло, стены, обитые мореной сосной, начали придавать воздуху хвойный привкус. В углу у печи стоял тяжелый сундук с открытой крышкой, но Кощей смотрел в заиндевелое окно, когда услышал шаги. Он всегда их слышал, хотя Василиса и умела ходить почти невесомо, едва касаясь пола кончиками пальцев, как балерина или фигуристка - может быть, тоже отголосок прошлых жизней, может быть - просто из тела в тело она сохраняла эту весеннюю зыбкость, как первый в году туман, развеиваемый над низинами. Кощей шагнул навстречу, убрал за ухо выбившуюся за время сна рыжую прядку с чужой щеки.

- Проголодалась? - он кивнул на маленький самовар. Электрический, конечно - скорее для красоты, чем для аутентичности, но блестящий медным бочком, с миниатюрным заварником сверху, расписанным Гжелью. У подножия самовара на скатерти рассыпались бараночки и конфеты, сбоку примостился одинокий развернутый фантик, как свидетельство того, что Костя уже прикоснулся к ним.
- Это от домового, - он улыбнулся своей бледной, но уверенной улыбкой, - Потом пойдём ёлку наряжать.
Ёлка стояла при дворе, немного в стороне от дома, небольшая - посаженная здесь лет десять назад. Трогать игрушки без виновницы их присутствия в доме Кощей не стал.
- А вечером будут салюты, - подумав, добавил он заговорщицким тоном, - Каждый год покоя от них нет. Возьмёшь только что-нибудь потеплее, - Могилёв кивнул в сторону сундука. Вещи в нём, все старше летами самой Василисы в её нынешней жизни, были связаны с прошлыми. Шали, гребни, веретенца - за столько лет хватило бы приданое собрать, если б сейчас его собирали, конечно. Но, так или иначе, это были её вещи. И теперь их можно было отдать владелице, ничего не опасаясь.