Арлекин ведет машину очень плавно, явно зная каждую яму и кочку, похожие на дорожном полотне на выбитые зубы, это вновь вгоняет в сонное оцепенение. Всё-таки нужно было поспать. Однажды он не спал четыре дня, когда искал отца в острой фазе, под конец четвертого он начал видеть звуки, а когда лег, понял, что спать уже не хочет. Рома закрывает глаза, на его коленях ворохом лежат открытые папки с фотографиями и распечатанными листами, он не спит, просто так легче думать. Люди живут полные злобы, умирают от рака, который живет на ней, от болезней, от инфарктов, от табачной нищей старости, но для того, чтобы убить, нужна либо ярость, либо холодный расчет. Пьеро думает об этом еще несколько минут, пока серая дорога раскидывается вперед, как в русской сказке.

Жизнь стала странной. Вероятней всего, надо было сбежать из города, может, даже из страны. Только вот сбежать невозможно от самого себя. От своих мыслей. Роме кажется, что он как птица, которой подрезали крылья и за спиной остались только кровоточащие раны, которые невозможно скрыть. Уже никогда не подняться в воздух и ощутить ветер, играющий с волосами. Не почувствовать, какого это: жить мгновением, каждой секундой, наполненной смыслом. После стольких лет у Карабаса он стал пустым внутри. Всё, что произошло за несколько лет, отняло весь огромный мир, и сейчас Анненский не жаждет снова обрести его, а просто пытается заново начать жить в новых условиях, с новыми правилами, которые диктует ему жизнь.

От эскорта не отмыться во веки веков. Как бы он ни старался, как бы ни закрывал глаза, однако эскорт стал его самым большим кошмаром. Это отдельный мир, который заставляет прогнуться, зажмуриться и больше никогда не открывать глаза. Он до сих пор помнит, как в первый раз его продали какому-то мужчине, имя которого он не запомнил, но который щедро за него заплатил. Заплатил за то, что на бледной коже проявились следы на следующее утро, и за то, что он плакал и умолял прекратить. Для шлюхи это недопустимо, вот что ему сказали после. Сколько же желающих рук было, приложивших свою больную фантазию для грязи, которую не стереть, только выжечь, и без остатка, в пепел. Жизнь в эскорте не сказка. В нем шлюхи не неприкосновенны, а потому он не раз со слезами на глазах обрабатывает сам себе кровоточащие раны, зажимая в зубах уголок подушки, чтобы никто не смог услышать его крика, и обещает, почти клянется в том, что никогда больше не позволит к себе прикоснуться никому.

Хотел ли Пьеро хоть когда-нибудь убежать от той жизни, что старательно подготовил ему Карабас? Он помнит его перекошенную улыбку, от которой внутри переворачивалось буквально всё, когда тот заключал очередную куплю-продажу. Как он говорил высокие слова, что это принесет Роме горы золотых монет, а после позволял избить свою куклу до полусмерти. Он так любил свою власть над всеми ними, и старику было совершенно плевать, что он уничтожает, ломает, пытается собрать нечто другое, а получается только совершенно уродливая кукла, ненужная даже самой себе. У него ничего не было, у него ничего не осталось. От Карабаса уходят только ногами вперед, да и то хоронят даже не на кладбище, хоронят так, чтобы никто больше не узнал.

Они выезжают за город, и теперь их окружает серый Санкт-Петербург в миниатюре, нищий, обозленный и криминальный, с черным снегом. В окнах домов горят экраны телевизоров, замерзает вывешенное на балконах белье. Бегают бездомные собаки вблизи дороги.

— Так же, как и везде. — Пьеро выходит из машины и уже чувствует раздражение и нескрываемое, глубокое презрение. Постукивая битой по лодыжке, он задумчиво разглядывает скучный пейзаж. Всё всегда заканчивается одинаково, даже если вводные данные разнятся в каждом пункте, кто-то обязательно умирает. Рома закрывает багажник, присаживается на выступающий бампер и тянется за сигаретой.

— Как думаешь, за сколько сегодня управимся? — Тяжело вздохнув, Анненский подбирает слова и пытается выразить свои мысли. Раньше у него это лучше получалось.

В детстве, когда Анненский падал с разбегу и с размаху, разбивая белые коленки о жесткий асфальт, мать комкала вату в руках, наливала пачкающую всё зелёнку и начинала промакивать крупные капли, повисшие гроздьями на ошметках кожи. Сначала она дула ему на ободранные коленки, шумно надувая щеки, утешала быстрыми, спокойными словами, обещала мороженое в хрустящем рожке или билеты в кино, лишь бы он не плакал, а потом начинала раздражаться, и комья ваты вдавливались в розовую рану, когда она говорила высоким чужим голосом: «Ну всё, хватит, перестань, потерпи». Неясно было только одно: что именно терпеть — горячую боль в разбитых коленках, которые зарастут крупными карамельными корочками, отдерёшь ногтями, или неласковый тон матери, из-за которого он чувствовал себя горько и ужасно виноватым. Но терпеть — это такой же навык, как акробатические элементы с битой; этому тоже нужно учиться. Жизнь у Папы Карло учит его, постукивая костяшками пальцев по деревянной рукояти биты: «Используй всё, что есть вокруг; в твоих руках любой предмет становится оружием. Вырванным проводом от телефона можно удавить, кухонным ножом — перерезать сухожилия. Стены могут помочь тебе в сложных элементах: вывернутых шеях и вытащенных из суставов плечах. Бей по слабым, незащищённым местам — глазам, горлу, паху». И Пьеро внимательно слушает.

Свидание. Рома загадочно улыбается и закуривает. Личная жизнь  давно перестала иметь значение, это было не для него, а для кого-то другого. Его мир был полон крови, боли, заброшенных лифтов, сырых подвалов, лабораторий и прочего. Где уж тут место для личной жизни?

— А ты меня приглашаешь, на свиданку-то? — Рядом с Арлекином тепло и уютно. В каждом его движении, полном упорядоченного хаоса, чувствуется спокойствие, и Пьеро ощущает себя удивительно защищённым. Коля может просто сидеть или стоять рядом, и даже без физического контакта он способен разрушать стену недоверия, которую Анненский так долго выстраивал к людям.

— Думаю, Папа надеется на наше скорое появление, — Рома сворачивает разговор, поднимаясь с капота микроавтобусом, — давай не будем заставлять его ждать.

Анненский старается верить, что за всем этим есть какой-то смысл. Он держится за работу, потому что после изнурительного дня так проще всего — упасть на старый жёсткий матрас в общежитии на Руставели и забыться в тяжёлом сне. Иногда он просыпается посреди ночи, вздрагивая, и долго смотрит в потолок из-за очередного кошмара. Его грудь тяжело вздымается, как у бездомной кошки у мусорного бака, которая в этот раз оказалась быстрее и смогла спрятаться от отлова. Работа для него, это единственное место, где Рома может убежать от себя. От того, кто с пугающей частотой перегибается через перила, выкуривая очередную дешёвую сигарету. Ему может показаться, что он просто пытается лучше рассмотреть ночной Питер с высоты птичьего полета, однако на самом деле Пьеро испытывает себя и пытается найти тот момент, когда, наклонившись с крыши здания, его руки всё-таки позволят ему соскользнуть в манящую пустоту, за которой придёт долгожданное облегчение.

Это перестало быть интересным занятием где-то на третьем, может, на четвёртом поручении. Все эти люди — они все были одинаковыми. Думали одинаково, одинаково поступали и умирали одинаково. Их всех можно было просчитать на два, три, десять шагов вперёд: от начала и до конца, с первого «вы кто?» и до последнего вздоха. Коля уверенно шагает вперёд, и Рома следует за ним, словно тень или отражение, скользящее по всем поверхностям.

— Эй! — Пьеро, перехватив биту поудобнее, довольно улыбается. — Какого чёрта? — громила громко возмущается и тянется в сторону, а Анненский пружинисто делает шаг вперёд, ещё шаг, слегка приседает и замахивается. Ещё один удар приходится по рёбрам, когда тот поднимает руку то ли для самообороны, то ли чтобы за что-нибудь схватиться, например, за Пьеро, который встал слишком близко.

Отредактировано Pierrot (2025-01-25 01:37:40)

У Арлекина красивый разворот плеч, а под кожей перекатываются крепкие мышцы, и это зрелище притягивает взгляд Пьеро. Он смотрит, чувствует себя посетителем анатомического театра, не ощущает ни капли возбуждения, но впитывает в себя этот образ. После прикрывает глаза на секунду, слушает Колю и осознает, что между ними что-то вдруг звонко начинает хрустеть и надламываться... Что-то очень важное. Рома пытается подойти ближе, иногда даже совсем близко, обнять так, как брат брата никогда не обнимал. Но мотает головой, проводит рукой по волосам и отступает, понимая, что то, от чего он хотел убежать, где-то рядом.

- Не хочу давать ему очередной повод на тебе сорваться. - Анненский взъерошивает волосы и тоже устремляет взгляд к небу.

Те, кто плохо знает Ленинград, в частности — этот район, рискуют потеряться в переулках и тупиках, где внутренние дворы похожи один на другой даже окнами домов, что смотрят в призрачную темноту вечера сквозь свои грязные стекла с посеревшими шторками. Все дома здесь на «одно лицо». Белые ночи ещё далеко, сырой и холодный туман настойчиво кутает город в мрак и инеем покрывает медную листву на мостах, город ещё не скоро отогреется, так уж заведено здесь. Город обманчиво спит и сохраняет тишину для тех, кто вернулся со службы и нуждается в крепком сне; тишина нужна и тем, кто спать по ночам не привык, а замышляет свои дела. Тихий, холодный город сбережёт все тайны, и своей печальной колыбельной убаюкает детей, им ещё рано замечать всю ту грязь на чужих окнах соседних домов. Дети ещё надеются на жаркое и сухое лето у себя во дворе со скрипучими качелями и прохудившейся шиной от КамАЗа вместо футбольных ворот. Кто-то этой ночью спит, кто-то пьёт, а есть и те, кто сегодня до рассвета не доживёт. Пьеро сплёвывает и морщится, смотря на заведение, которое устроилось в полуподвальном помещении в подворотне у Литейного проспекта, куда случайные прохожие заходят редко, пропуская поворот в очередной тупик подворотни на проспекте.

- Теперь ты мне абсолютно точно задолжал свиданку. - Он сжимает на своём затылке пальцы так, что ногти болезненно впиваются в кожу — это помогает подавить внутреннюю злость, пока... Но скоро этого будет недостаточно, а впереди ещё вся ночь, туманом морозным окутанная и с тишиной в сговоре. Где-то внутри колет по больному и всё ещё, сквозь столько лет, воспаленному. Непрошенные воспоминания сменяют друг друга перед глазами, одно за другим.

- Как грубо, - облокотившись о стойку и заняв один из последних уцелевших табуретов, Пьеро медленно закуривает сигарету и осматривает помещение так, как обычно люди любуются закатом на набережной, пребывая в спокойствии и гармонии сами с собой. - Мразь здесь только ты. - Рома пожимает плечами и выискивает в телефоне подходящую «к случаю» музыку. Краем зрения он улавливает, как в спешке к выходу пытаются пробраться оставшиеся «ночные бабочки. Перед глазами скачут искры и тонкие молнии, как бывает после контрастного мрака, сменяющего яркий свет. Это странно, потому что единственный источник света уже не излучает даже остаточных проблесков жёлтых бликов.

Ждать — всё, чему его научила жизнь, но что никак не удаётся испытать на практике теперь. Пальцы напрягаются, ноги напрягаются, всё тело сжимается. Рома слышит его голос раньше, чем прерывается шорох шагов, раньше, чем видит его лицо, и не понимает, что испытывает больше: злость или страх. Он узнаёт коронованное золото в окружении черни.

Пьеро сжимает кулаки и делает шаг к "авансцене", на которой пока солирует Арлекин. В прошлом, когда мать Анненского плакала, а отец пил, он убегал в овраг и кидал камни в болото, пытаясь сбивать мёртвые ветки, свисающие над жижей. Его не пугало болото. Возможно, Рома чувствовал, что однажды и сам станет им: таким же бесформенным, грязным, склизким и абсолютно бездушным, хоронящим в себе практически без малейших изменений всех и всё, по неосторожности в нём утонувшее. Вот только тонуть в нём было некому. Тонул он сам. В этом и была проблема. Проблема, возродившая в нём, подобно Эдипову комплексу, жажду топить самому, давить к своему дну до того, как Пьеро самого успеют столкнуть на дно. Если бы он только знал, что ждет его впереди, он бы никогда не вылезал из своего оврага. Роме было восемнадцать лет, когда он попал к Карабасу. Прошло почти пять лет, а ощущения при физической близости ничуть не изменились. Каждый раз, когда его касаются, Анненский может думать только о том ужасном вечере, когда его, раздетого догола и замёрзшего, посадили на колени к толстому мужику: как он содрогнулся от ужаса, как с отвращением отвернулся и попытался спрыгнуть и убежать, как его удержали и толкнули на кровать, на которой он сидел, как его придавили своим весом, лежащего лицом вниз, к чёрной простыни. Как он кричал, а «клиент» убеждал, что ему понравится, как он рыдал от дикой боли и пытался вырваться, как прокусывал до крови свои губы, когда толчки становились особенно мощными, а потом в него не один раз кончали. Как дрожал, свернувшись на голом полу в клубок. Позже его уверяли, что это было везением. Двадцать минут – это не так много. Иногда их хватает на полчаса, иногда на сорок минут, а порой они не довольствуются одним разом. Однако для него это не имело никакого значения: пять минут или час ломают психику с одинаковой болью, навсегда проводя черту между жизнью и выживанием.

- Я хочу сам. - Пальцы Пьеро цепляют запястье Арлекина, пока тот замахивается для нового удара. Злость растет в нём, будто красные тюльпаны, растёт и гниет. Частая реакция на боль — это смех. Высокий истеричный хохот бьётся под низкими потолками, оборудованными в подвале, мешается со слезами. Сначала крик звучит так по-настоящему, да? Такой чистый, вырванный, словно это было неожиданностью, а затем резкий удар. И бьёт, бьёт, бьёт. Как будто пиньяту, набитую мясом и костями. Глухой, отвратительный звук лопающейся кожи и противного скулежа набатом раздаётся в голове. Пьеро цепенеет, сжимая кулаки, забывает про боль. Он думает только об одном: может ли существо, издающее такие жалобные звуки, быть коварным? Наверняка может. Перед болью все равны. Затем он забывает все уроки и снова бросается на мужика. Больше для него не существует ни правил, ни Карло, ни что-то говорящего за спиной Коли, глаза застилает только неконтролируемая злость из-за чего Рома пропускает момент...

Белый шум в эфире. Можно ли придумать более красочную иллюстрацию полной оторванности от мира? Новый замах ожидаемо приносит боль: холодную, резкую, яркую. Рома вдыхает воздух сквозь стиснутые зубы, почти шипит и дёргается нервно, но усилием воли заставляет себя расслабиться. Затем начинает чувствовать онемение, волнами проходящее от шеи к плечу. Пьеро кончиком кроссовка касается серой скулы, переворачивает голову набок и заглядывает в не безжизненные, а пустые глаза, в которых жизни никогда и не было. Отступает на шаг назад и наблюдает за тем, как растекается тёмное алое пятно.

— Извини, — голос у Анненского тихий и сиплый, шипящий. В словах проскальзывает свист, будто это ветер говорит и шелестит листвой в пасмурный день, срывая её и отправляя в последний полёт до самой земли, измоченной дождём, слякотной, сырой, вязкой.

Он натягивает рукава толстовки до самых кончиков пальцев и утирает чуть взмокший висок. Внутри всё успокаивается, но странное напряжение словно поджидает за углом. Анненский бросает покладистое «угу» и шагает через помещение в сторону бара. Бесконечно серое в сумраке окружение раскрашивается безудержно ядовитыми красками подсознания. Неужели всё закончится вот так? Нескончаемые воспоминания об этом человеке закончатся в очередном притоне, ничем не примечательном. Таким же, как и десятки до него. Сердце глухо бьётся где-то в районе горла, на его лице отражаются волнение, боль, страх — всё то, что Рома успел испытать за прошедшие минуты. На периферии бьётся облегчение, которому он пока не позволяет вылезти наружу.

— Да блин, — винтажная касса не заперта, и Пьеро моментально понимает, почему: в отделениях для крупных купюр не было ничего, кроме пыли и пары сотен. — Тут и половины долга покрыть не хватит, - выдыхая кричит он Коле и неловко, действуя только одной рукой,  вытряхивает содержимое кассового аппарата в сумку и, после, сверху складывает всё найденное оружие.  - Здесь все.

Мрак полуподвального помещения сменяется холодом улицы, запахом соленой воды и криком чаек. Анненский подкуривает сигарету и плотнее кутается в пальто, зажимая больное плечо рукой. В Питере обычный угрюмый серый день. Или вечер,  не разберешь без часов из-за плотно затянутого облаками неба. Он смотрит на себя в зеркало заднего вида и осторожно касается пальцами вывихнутого плеча — боли оказывается намного больше, чем Рома предполагал, и чтобы не закричать, зажимает ладонями рот, оступается и замирает на несколько секунд, когда его подхватывают чужие руки с давно привычной смесью запахов сигарет, пороха и промозглости.

— Я облажался, — бесцветно сообщает Пьеро, чуть дёрнув повреждённым плечом. С некоторым усилием он снова пытается вытянуть руку и морщится, хрипло втягивая воздух. Ожидал ли он услышать от Арлекина горы претензий в свою сторону? Проследив за взглядом напарника, Анненский чуть поворачивает голову в сторону багажника, куда пару минут назад было спрятано тело.

– Хочешь есть? Я видел кафе по пути, можем заехать, после того как... – Рома не смотрит на Колю, произнося это глухо, будто сквозь толщу воды, и кисло морщится. Со странной брезгливостью щелчком пальцев отшвыривает истлевшую до самого фильтра сигарету прямо на асфальт, не утруждая себя поиском урны, и садится в машину рядом с водительским местом, открывая окно наполовину. Дожидается, пока Коля займёт место рядом, и резче обычного машина срывается с места, словно бы надеясь, что с визгом шин и выпущенной из-под колёс пылью они отвяжутся от всей грязи, что осталась теперь за металлической дверью.  Сейчас думать не хотелось, сейчас хотелось, чтобы ветер, врывающийся сквозь окно, прогонявший остатки воспоминаний, вымел из внутренностей и всё отвращение, что неприятно тяготило сердце.

Двадцать минут пути, и с трассы приходится съезжать. Внедорожник цепляет днищем раскатанную после дождя, застывшую колею. Машину дергает в разные стороны, давя колесами выползшие прямо к дороге грибы коровники с черными маслянистыми шляпками. Они проезжают мимо медленно разваливающихся изб с провалившимися крышами, заросшими огородами, где всё поросло сплошь травой и ядовитым борщевиком, мимо сельского магазина с забитыми окнами и со старой советской ещё вывеской и останавливаются.  Запах озона оседает вместе с влажностью на замшевом пальто,  пока Арлекин глушит мотор, а Рома, вздыхая, направляется к багажнику. Он долго разглядывает его "содержимое" и задумчиво скрещивает на груди руки.