Он мечтает о любви, как это — по-настоящему любить кого-то?

Рому окутывает тишина, что звенит покоем. Та самая тишина, что кричит невыразимой тоской, что в многозначительном молчании окунает голову в воду, словно креститель стоит над ним, сжимая томик несуществующей Библии. И когда терпеть нет сил, тишина скрывается за поворотом, уползая вдаль следом за ветром и покоем, следом за вакуумной утопией, которая навсегда останется где-то у горизонта и никогда не окажется в руках. Игра света и тени, заигрывание воображения, что всегда тянется к нереальному. Покой и тишина — лишь мгновение, за которым следом здесь идут смех и веселье.

Задыхаясь от иллюзорной поволоки мгновения, Анненскому вдруг кажется, что он теряет себя. Что есть он? Кто такой он? Сложно найти ответ, когда третий день не можешь разобраться в перипетиях обыкновенной повседневности, что стучится из окна питерской реальности. Тишина в апартаментах дарит что-то мягкое и светлое, обычно так уязвимо скрытое за ширмой цинизма. Рома вздрагивает, совершенно поражённый открывшимся ему откровением своих начал. Он прорывается сквозь свои вечные «нет», ткет паутину собственных прикосновений, четко отмеряя каждое движение и при этом теряя над ними контроль. Легким пренебрежением тоска отзывается из глубины, затаив прохладное безразличие и терпкую грусть. Смыкая веки, Рома видит не отражение звёзд, а тёмное противоречие пенной воды, расходящейся ленивой рябью по краям ванны. Это похоже на монашеское смирение, осознание беспристрастности судьбы и её безжалостности к тем, кто не может преодолеть себя.

Приглушенный свет загорается на позолоте и хрустале роскошной ванной комнаты. Усмирённая тоска скребётся изнутри, но теперь ей здесь просто нет места. Легкой поволокой принятия стынут в заметках строчки наспех набросанного стихотворения. Затем мягкое махровое полотенце несколько раз проходит по волосам и спадает на плечи. Рома аккуратно зачесывает пальцами влажные завивающиеся тёмные пряди набок, тянется к раковине за лежащими на ней имиджевыми очками и водружает их на переносицу. На зрение он никогда не жаловался, и надевал их в редких случаях, для поддержания стиля. Отражение в слегка заляпанном каплями зеркале довольно улыбается даже слишком широкой улыбкой. Светится ярче безукоризненно белоснежной рубашки, накинутой вместе с удобными брюками после душа.

В коридоре витает шлейф нишевой парфюмерии с отворотов пальто и шелковых шарфов, на дверях длинные вставки из стекла и позолота, позолотой покрыты также все плафоны и люстры в общих коридорах и огромном просторном светлом фойе, в которое заглядывают мутные любопытные лица прохожих, когда их вежливо просит уйти охрана. Воздух искрит шелестом грязных банкнот, грохотом музыки, расходящейся эхом по истрёсквшимся под дорогими панелями стенам, и звоном бокалов. Раздобыть бутылку для него так же просто, как нарисовать бабочку. Рома ступает среди чужих теней, поднимается на этаж выше по лестнице, которую украшают перила ручной работы, сохранившиеся с момента постройки здания. В стеклянных плафонах — наигранный смех и блеск золотых монет, всё сделано на заказ; в горшках вдоль выступов круглый год цветут пышно орхидеи, безупречной чистоты окна, на которые не успевает даже осесть легкая пыль с оживленной улицы, и постучать в дверь элитного заведения, ничем не выделяющегося снаружи.

— Тук-тук, привет! Можно я зайду? - То, что Мальвина его не ждала, было понятно. Он подмигивает, и когда дверь закрывается, загадочно улыбается. — Я не с пустыми руками: Шато Латур тысяча девятьсот девяносто четвёртого года. Почти сто пятьдесят тысяч за бутылку! Подарок клиента.

Его наполняет фальшивое ощущение покоя, укладывается неровными слоями, похожее на краску, она точно так же ложилась на стены крохотной кухни, когда Роме было двенадцать и они с мамой и бабушкой никак не могли разминуться в тесном пространстве.  Анненский забирается на ее кровать, отставляя бутылку в сторону.

— Мне бы хотелось поговорить с кем-нибудь.