…Он шёл за ней, её муж, и Санса это знала. Каждый вечер и каждое утро, на грани сна и яви она понимала это так же ясно, как своё имя, это пугающее знание выскакивало на неё, как... как это делал он сам, естественно занимая собой всё пространство, земное и душевное, и Санса оставалась с этим знанием один на один, оцепеневшая и подавленная, как будто потерявшаяся в снегах, замёрзшая девочка...
Скоро она почти перестала спать.

Безжалостная зима навалилась на Север. Солнце не показывалось; день распускался призрачным серым маревом, витал несколько часов над огромными снегами и растворялся в  ночи, густой, как чернила мейстера. Белый Нож сковало льдом от Долгого озера до устья. Прежними мягкими зимами ледостав был благом, открывал зимнюю торговлю, путь гонцам и свадебным кортежам, подводная ловля кормила жителей на всём протяжении великой реки, но теперь она промёрзла, как говорили, насквозь. Встал Тюлений залив, со Скагоса на материк и обратно можно было ходить пешком как к себе домой. Встал залив Пасть, заперев в гавани флот Мандерли. Встал залив Железных людей.
Павшая Стена больше не сдерживала Одичалых — Вольный народ, как говорил Джон — а за ними пришли небывалые волчьи стаи, изголодавшиеся и хитрые, как будто заколдованные.
Сожжённый когда-то её мужем, а теперь наспех восстановленный Зимний городок рос и рос, и Санса, без конца занятая попытками спасти, сохранить запасы еды, свезённые в Винтерфелл, не могла перестать мысленно пересчитывать мешки муки, репы и картошки, и количество всё прибывающих крестьян, среди которых вдов, стариков и детей было значительно больше, чем способных работать мужчин...

...И ещё был Рамси. Он был всё время в её жизни; больше не лежащий бессильно на её коленях, с уже не залитым (собственной) кровью лицом, где-то там, за бескрайними, непроходимыми снегами, за Волчьим лесом, тот, кто должен был умереть, но живой. Говорили, он ничуть не изменился. Говорили, он собирает войска, как это делали они с Джоном...
- Говорят, теперь он выбирает рыжих, - Ронелл Сервин, сосед и родич, смотрел на Сансу ничего не выражающими глазами. Столько великих и малых домов были обезглавлены за последние семь лет; она помнила Ронелла младшим в цепочке младших родичей Клея Сервина, чувствовавшего себя в Винтерфелле как дома, и его отец тогда ещё был жив. Танцевал с маленькой Сансой на праздниках в Большом Чертоге, когда ещё здесь бывали праздники... - Разделывает их, как свиней.
- Лорд Старк скоро вернётся, - холодно отвечает Санса; сердце в груди превращается в ледяной осколок и ранит её с каждым ударом. Она совершенно не уверена в своих словах; Север огромен и наводнён теперь бандами, и Джон с войском отправился в Последний очаг, чтобы обеспечить передачу замка новому лорду после смерти последнего, маленького Неда. Теперь там обосновалась банда Одичалых, грабила окрестные деревни, и это надо было как-то решать.
- Миледи, боюсь, нам придётся принимать бой без него. Болтон уже перешёл Белый Нож.

Его больше не называют «Сноу». Джон носит фамилию бастарда, как титул; Рамси смог заставить всех называть его Болтоном.
Рамси.
Теперь Санса одевается в глухие чёрные платья, не жена и не вдова, больше всего желающая, чтобы все забыли о её красоте, теперь воспеваемой, как она когда-то мечтала, о её доброте, о череде её сбывшихся и нет браков. Она больше не стискивает нервно руки, не хватается за горло, когда нервничает — она спокойна. Она всегда так спокойна.
Пока не остаётся наедине со своими мыслями.
Пока призрачный Рамси не шепчет в её шею «поберегите свечи».
Пока розовизна не расцветает под стенами Винтерфелла, кровавыми крестами разрезая призрачный сумрак.
Страх расцветает алыми цветами на голубом снегу.
- Это ваша вина. Вы не должны были сохранять ему жизнь. Вы первая должны были требовать его голову!
- Вы присутствовали на свадьбе и заверяли наши клятвы, лорд Флинт. И свадебный пирог вы оценили по достоинству. Ничего поперёк горла не встало.
Она знает, что не должна была этого говорить; она начинает сомневаться, что удержит их без Джона.
Это было как вернуться на год назад, только теперь в стенах Винтерфелла пряталась она, а Рамси был снаружи. Буря заливалась призрачными голосами, снег падал и падал в синем искристом сумраке; ты здесь, думает Санса, ты здесь.
Зачем? Зачем ты пришёл, разве я не сохранила твою жизнь?
Он, верно, и не помнит об этом, очень трезво одёргивает она себя, ощущая горечь во рту и темноту. Ты же знаешь — никому никогда нет никакого дела. До меня никогда никому нет дела.

- Он пришёл за вами.
- Не глупите. Он пришёл за Севером.
- Он пришёл за вами, и он вас получит. Это ещё можно решить без потерь.
Потери среди пехоты они, конечно, сейчас не считают. Предательство происходит с ней не впервые в жизни, и всё же этого Санса не ожидала. Замок тонул в звуках битвы, в криках множества глоток, в стуке, лязге и грохоте; без Джона её с самого начала очень опекающе оставили в Большом Чертоге. Теперь время опеки кончилось; и когда чужие грубые пальцы сжимаются на её плече, Санса забывает себя, пытается отбиться, убежать, и только удар по лицу приводит её в чувство. Мир взрывается чернотой, она на мгновение теряет ощущение себя в пространстве. Реальность возвращается болью в скуле, во всей голове, и знанием, что ей придётся, снова придётся подчиниться.
Джон, думает она. Прости меня. Ты опять остаёшься один.
По глазам Флинта Санса понимает: подробности никогда не станут известны Джону или кому-либо ещё, потому что, Флинт уверен, из рук Рамси живой она не выберется.
Она и сама так думает.
- Приодень её, - шипит Ронелл Сервин на её горничную, - она должна выглядеть как женщина, а не как проклятая септа!
Сансе хочется одновременно смеяться и плакать, но звон и боль в голове заставляют её беречь движения. Ей хочется сказать им, что платье — это последнее, что могло бы склонить к миру Рамси Болтона.
его больше привлекают люди без кожи
На какие же глубины они готовы упасть из страха перед ним. 
На самом дне сундука нашлась серебряная парча, платье, сшитое в подарок принцессе Севера и так ни разу и не надетое за целый год. Санса трясётся от холода в тяжёлой серебряной ткани; красиво натянутая на груди, парча переливается морозным узором, жемчуга и горный хрусталь сверкают ледяным инеем.
- Вы так прекрасны, миледи. Как принцесса, - горничная не переставая плачет, застёгивая бесконечные крючки и капая слезами на ткань.
Санса едва держится на ногах. На скуле уже разливается тёмно-красный синяк, ей тяжело думать, и ей кажется, она проваливается в сон на ходу. Он всё равно убьёт меня, думает она безучастно. Я сказала ему — спите спокойно, лорд Болтон, завтра вы умрёте. Этого-то он не забыл.
Пальцы Флинта снова больно стискивают её плечо, когда он, и два его сына, и Сервин с кузеном, и Гленмор, и Форрестер вытаскивают спотыкающуюся Сансу в Большой чертог, и она понимает: главные, Южные ворота пали. Вот где они будут принимать его — у трона королей Севера.
- ...Лорд Болтон, ваша жена готова вернуться домой, - из всего сказанного её слух выцепил только эту фразу. Санса подняла осунувшееся, бледное лицо к Рамси Болтону.

Её прошивает раскалённой иглой вспышка узнавания: эта почти расслабленная походка, эти волны мертвящего ужаса, что кругами расходятся от Рамси Болтона, невидимые, но ощущаемые физически — присутствующих будто расталкивает к стенам. Все как будто пытаются слиться с каменной кладкой.
Это происходит, и с этим ничего нельзя поделать.
Ей хочется плакать, хочется исчезнуть, хочется умереть. Почему она не убила себя раньше? Рамси пришёл за ней.
Огни свечей дробятся и расплываются, и Санса чувствует себя снова в богороще, где изморозь и туман преумножали цепочку свадебных фонарей, и вся огненная дорожка дрожала и мерцала в её глазах, а толпа свидетелей дышала ужасом и подчинением. Всё повторялось, и никак не получалось свернуть с пути. Она костями чувствовала, как скрипят ветви сердце-древа там, внизу, как набухает свежим соком алый лёд в глубоких надрезах. Почему вы опять отдаёте меня ему?
Санса стоит в оке бури совсем одна, стуча зубами от холода и невыносимого напряжения, прямая до судороги в лопатках — больше она ничего не может противопоставить всему, что надвигается на неё, что ждёт её. Она может только смотреть — расширенными глазами, налитыми влажной синевой, ужасом... отчаянной попыткой остаться выше, улететь далеко, оставить только холодное спокойствие...
Это ты.
Целый год стремительно истаивает, оставляя лишь влагу в пальцах — застывшие слёзы в её глазах — и Рамси склоняется к ней, как будто ничего не было, как будто они только успели поклясться друг другу, и где-то в глубине оцепеневшей души, против воли Санса чувствует себя единственной существующей для него здесь. Чувствует, как его лицо, его глаза говорят с ней ещё до того, как размыкается жёстко стиснутый рот.
Он даёт свою новую клятву, и Санса смотрит на него с ужасом. Когда Рамси говорит с ней, его слова не похожи на вереницу хитрых поворотов, как речь Мизинца; они похожи на красивые двери, за которыми её ждёт волчья яма. Что это значит? «Ты убьёшь меня?» - хочет спросить Санса, думая о быстрой смерти, но, как и год назад по сердце-деревом, не может произнести ни слова.
Но его лицо смягчается, он подаёт ей руку, и исходящая от него волна наконец достигает Сансы. Не ненависть, понимает она с невероятным облегчением, но что-то другое, что-то интенсивное, очень личное изливается на неё одну, какая-то мысль, какое-то предельное обособление.
И ужас смерти отпускает её.
Санса знает, как это абсурдно, и часть её всё ещё плачет — как я могла оказаться в этой точке, почему я здесь, почему это происходит со мной. Облегчение приходит помимо воли, помимо разума. Она чувствует, как сквозь прореху тяжких туч, сквозь мглу на неё вдруг падает сполох слепящего света. Чувствует, как теплеет в груди. Она с трепетом убеждается: да, он шёл за ней. Он действительно пришёл за ней, он помнил о ней, думал о ней, он пришёл к ней. Всё было правдой — всё, во что она запрещала себе верить.
Она вдруг обнаруживает себя, жадно впитывающей глазами каждую чёрточку его потемневшего, мрачного лица, тяжёлого, рубленого... лица, о котором она запретила себе помнить. Лица, которое склонялось над ней, поломанной, неспособной перестать плакать.
Багровое солнце снова взошло над её жизнью.

Она думала, что никогда больше его не увидит, и это было как привычный вывих, как постоянная боль, которая тревожит, но вы привыкаете к такой жизни. Она думала, никто никогда её больше не коснётся, кроме брата. Но вот он, Рамси, тот, кто забирает вожжи из её рук в тот момент, когда всё рухнуло. Она подаёт ему руку, чувствуя себя особенной, в безопасности, «в домике». Это Рамси, взявший её перед богами, разбивший её мир на куски, а потом так долго, так настойчиво успокаивавший. Тот, кто хотел, чтобы она была рядом с ним, чтобы разговаривала с ним...

Тот, кто умирал из-за неё.
Она всё время боялась, что стоит ей отойти, и его зарежут, не послушав даже вынужденного приказа Джона. Боялась, что еда не из её рук убьёт его. Боялась, что стоит ей отойти, и у него отберут шубы, которыми она его укрыла, что его заморозят насмерть, пока её ложе устраивали в покоях её отца и матери. Джон настоял раз и навсегда, что её место в замке — покои лорда Винтерфелла.
(Они всё время пытались отдать друг другу как можно больше привилегий, как будто соревновались в этом).
А она ускользала в подземелья.
Она всё время боялась за него. Это вдруг оказалось самым важным - её муж, ужас Севера. Чья жестокость и удачливость уже входила в легенды. Пока не появилась она...
Вспоминает ли он? Просыпается ли он с мыслью «вы сделали со мной это», как она просыпается каждое утро с ощущением его головы на её коленях, стылого сумрака подземелья, единственная свеча почти не даёт света, а её пальцы успокаивающе гладят его...

Им подали, как обычно в это зимнее время, чёрный хлеб, репу, тушеную в масле, но вслед за ними Санса уловила полузабытый аромат жареного мяса — и поняла, что замок пал раньше, чем Флинт поднял решётку. Всё это время Санса считала каждый кусок, стараясь из ничего сделать что-то, вырастить всё, что ещё можно было вырастить, продлить, и Винтерфелл питался скудной грубой пищей — все, включая её саму. А теперь... Они зарезали ягнёнка, осознала она с неожиданной болью, они испугались его так сильно, что предпочли зарезать ягнёнка, не дожидаясь приказа, и встретить лорда так, как он того ожидает. Прошёл всего лишь год, и они ещё помнили его очень хорошо. Теперь это знание было явлено ей вживую.
Она привыкла недоедать мяса, а последние недели и вовсе почти не ела, и теперь от аромата жареной ягнятины и подогретого сидра с мускатным орехом, как он любит, у неё потекли слюнки. Это было так странно, так кощунственно утолять голод практически на бранном поле, но Санса ничего не могла с собой поделать. Облегчение, охватившее её, совсем лишило её воли. Спокойный, почти ласковый тон Рамси, его дежурные распоряжения (разжечь камин пожарче) — всё заставляло его успокоиться. Всё шло как будто так, как раньше — ведь его жестокость так никогда и не коснулась её. Санса разомлела от вкусной еды, согрелась и перестала дрожать.
Они предали её, стоило ему подойти на расстояние вытянутой руки.

Слова о Джоне царапают её. Джон не попал твою сеть, пытается успокоить себя Санса, Джон свободен... но Джон, конечно же, кинется её спасать, и... и Санса не верит, что второй раз у него получится.
Пока Санса ищет, что ответить, она осознаёт, что говорит он не о Джоне.
- Все знают это, - слабым голосом говорит она. Она начинает подозревать, что Рамси к чему-то ведёт. Что-то бродит там, в его голове, как бродит его любимый сидр в дубовых бочках, тайно, в темноте, прорываясь блеском глаз, искривлённым углом губ...

В её покоях, покоях лорда Винтерфелла, до Сансы принадлежавших Русе Болтону, кое-как убраны следы её спешных сборов, а её горничная не выходит поклониться им. Притихшая Санса тщетно ищет её испуганными глазами. Теперь здесь совсем не так, как было при лорде Русе, покои обрели обжитой уютный вид. Сансино вышивание убрали из кресла в угол, но над камином стоял пучок сухотравья - полынь, мята и красно-золотистая трава из-за Стены, отгоняющая злые сны. Там же лежало несколько каштанов, напоминающих о летних днях, и сработанная из чардрева грубая статуэтка волка с вырезанными на спине рунами.

В кресле у камина мягкая, вышитая ею самой подушка, но теперь это место явно предназначено не ей, не она больше хозяйка этих покоев и этого замка. Однако Рамси так бережно и предусмотрительно усаживает её, сам отворачиваясь к огню. И Санса расслабляется. Позже её будет мучить эта доверчивость, эта вера в его мягкость к ней, в его заботу.
Её будет мучить каждый её просветлевший, доверчиво просиявший ему навстречу взгляд. Все эти скрытые, задавленные мысли о нём.
- Форму? - доверчиво переспрашивает Санса. Она никак не может уловить, о чём он говорит; а кочерга в его руках привлекает всё больше её внимания. Камин весело полыхает, угля не пожалели, а ей снова становится холодно. Санса остро чувствует свою уязвимость, затихает, даже дышит тише, в чуть сведённых бровях угадывается немая мольба.

Она всё ещё не понимает, что он задумал, но теперь Санса уверена в том, что задумал, что вся его забота лишь готовила её к этому моменту. От ужаса она теряет ощущение пространства, кресло как будто плывёт под ней, вязкое, не дающее опоры — она бы хотела вскочить на ноги и сбежать, но завязла, запуталась, парализованная его текучим взглядом с тёмным ликованием в своей сердцевине.

Нет, он ни о чём не забыл, и ей придётся за всё ответить.

- Рамси, - её голос звучит тонко-тонко, как у маленькой девочки. Багровый синяк на перепуганном застывшем лице выглядит особенно ярко. - Рамси. Что... Что это?.. - её глаза перебегают с его лица на кочергу — не кочергу — и обратно. - Я слышала... Конечно, я слышала!

Рука хрустит в плече, когда Рамси выдёргивает её из кресла. Она не хочет, не может приблизиться к нему, но он не спрашивает. Санса успевает заглянуть ему в глаза и понимает: вот оно. Всё только начинается. Он сбросил маску, и Санса ощущает вырвавшееся из него ликование, вспышку злой силы.Теперь она узнает Рамси по-настоящему, она всё-таки не выберется из его рук живой, и лучше бы ей умереть поскорее.

- Не надо, пожалуйста, умоляю тебя, умоляю, Рамси! - Санса сорванно, с рыданием дышит и пытается сбивчиво умолять его, сама не зная о чём, пытается вырваться из его рук, падая на пол. Всё это уже было: он уже рвал платье на ней, задыхающейся от страха и слёз. Санса вскрикивает, чувствуя, как ослабляется натяжение ткани на плечах, как легко расходится под его руками сорочка — точно морская пена, опадающие клочья тумана. Её кожа изрозова-белая, шея открыта, потому что пышная коса, перевитая жемчужной нитью, заплетена высоко, от темени.
Всё это снова происходит с ней дома, в стенах, где когда-то ходила мама. Ходил отец.
Камин и кочерга в нём оказываются прямо перед её глазами, дышат жаром ей в лицо; раскалённый кончик светится, и теперь она хорошо видит, что это действительно форма, это болтонский крест, и хотя мысль ещё до конца не сложилась в её голове, ужас затапливает Сансу, придаёт ей силы, она пытается вывернуться из его рук, отползти, вскочить на ноги — и оказывается впечатана в голые серые плиты. Нитка в волосах лопается, жемчуг дробно рассыпается по полу. Удар вышибает из неё дух, руки, обтянутые белой морозной тканью, беспомощно скребут по камню. Она чувствует его колено на своей пояснице, пытается дёргаться, хотя не может сдвинуться ни на шаг, и пугается, что он сломает ей спину.

Он думал об этом с самого начала, обжигает Сансу мысль Когда подавал ей руку, показывая уважение и заботу. Когда ел с ней. Всё это время зверь прятался в нём и смотрел на неё через его глаза.

- Пожалуйста, пожалуйста, умоляю тебя, не надо, отпусти меня, пощади меня!

А потом вопль вырывается из её груди сам собой; кажется, что горло сейчас разорвётся. Кажется, она сейчас умрёт.
Этот крик не похож ни на какой другой. Он лишён мольбы, взывания к жалости, всякой вербальной подоплёки, чистая боль, вырывающаяся наружу.
Санса не знала, не могла представить такой боли. Она забилась, как рыба, выброшенная на сушу, пытаясь сбросить раскалённый металл — забилась, намертво впечатанная в пол, захлёбываясь бессловесным животным криком и слезами. Запахло жарящимся мясом; а чужие жестокие руки всё держал её, пока она умирала там, на полу.
Только бы умереть поскорее.
Нельзя испытывать такую боль и не умереть. Она корчилась, погружаясь в новый невыносимый мир, где её разрывало на куски, и надо было только дождаться той точки, когда всё кончится. Силы покинули её, мир поплыл, она начала проваливаться куда-то; Санса обмякла, застыла, оставаясь по-прежнему вся напряжена — машинально пытаясь контролировать каждую мышцу в теле, чтобы не причинить себе ещё большей боли, не напрячь, не натянуть ни единую жилку, какая могла бы дотянуться как-то до её источника. Как будто там, в районе лопатки, распустился какой-то ужасный цветок, бросивший корни по всему её телу; как будто в неё вцепилась какая-то сказочная ядовитая тварь, и яд от зубов пронизал всё её существо снизу доверху.

Она почувствовала, как он убрал руку, которой прижимал её полу, потом исчезло колено.

Мне нужно маковое молоко, думает она вяло. Или свадебное вино Королевской Гавани. Волшебные аметисты.

Но Рамси не даёт ей ни того, ни другого. Она с ужасом чувствует вновь его руки на себе, и хочет отползти, но только вздрагивает. Мир плывёт вокруг неё.
- Не надо... - снова просит Санса сорванным шёпотом. Слёзы текут и текут.
Он берёт её на руки, и Санса снова кричит — он не просто тревожит кошмарный ожог на её спине, он касается его, Санса пытается вырваться, но бессильно повисает. Жёсткая, пропахшая дымом и конским потом ткань царапает её лицо.
Всё ещё пахнет горелой плотью.
Потом Санса обнаруживает себя в собственной постели, и отец гладит её по волосам. Боль терзает её, и она плачет. Я умру? - спрашивает она. - Когда я умру?
Она снова видит огонь перед глазами, и руки Рамси стискивают её плечи. Не надо, просит Санса, Рамси, пожалуйста.
Я же люблю тебя.
Не надо.

Отредактировано Sansa Stark (2025-03-01 19:54:23)