Промозглая серая осень плавно перетекла в декабрь. По утрам асфальт схватывало ледком; иной раз, проснувшись, Санса видела в стрельчатое окно — такое же, как дома, будто и не уезжала, — что бурый газон покрылся тоненькой звенящей изморозью; нежные, как первая трава, кристаллики нарядно мерцали, сообщая миру белизну и свет. Тогда Санса расцветала, возбуждённо восклицала «смотри, смотри, иней!! там так красиво!», за руку вытягивала Рамси из-под одеяла и любовалась вместе с ним, уютно обнимая его, сонного и тёплого, наслаждаясь их единением и иллюзией отделённости от всего остального мира. Но проходило пара часов — и оставался лишь тёмно-серый, постепенно просыхающий асфальт под тяжко нависшим серым небом, промозглый ветер и бурая, замкнувшаяся земля.

Санса очень ждала снега; казалось, когда он начнёт падать, сияющий, мягкий, неостановимый,  жизнь станет проще, она перестанет чувствовать себя чужой и растерянной. Летом всё казалось другим. Эйфория долгожданной встречи окрашивала её жизнь ощущением интенсивного, умиротворённого счастья. Дни она проводила с книгой и полотенцем там, у реки, в любимом месте Рамси, где когда-то они объяснялись — которое оставалось булавкой в её памяти, булавкой с бирюзовой слюдяной головкой, как вода под лучами солнца, как глаза Рамси, когда в них отражается летнее небо и водяная гладь, булавкой вонзённой и вздрагивающей, распространяющей колебания по её мыслям — всегда, всегда. И вот она была здесь, и он появлялся, как только мог, и Санса чувствовала, что в её жизни всё наконец выстроилось в правильном порядке. И ночи они проводили, обнявшись.

Но осенью она затосковала, начиная подозревать, что своей в Дредфорте не станет никогда. Это не было неуважением, или ненавистью, или демонстративной нелюбовью, и всё же Сансе было неуютно и одиноко. И Рамси теперь был занят даже больше, чем летом, погружён в какие-то свои мысли, и Санса не решалась пытаться в них влезть, и начинала думать, не лишняя ли она здесь, в этом замке среди болот, и заводей, и неожиданных стремнин, среди болотных огней и павших воинов, смотрящих открытыми глазами сквозь чёрную воду, в замке, в котором никогда не жаловали Старков.
Не сделает ли она его жизнь легче, если уедет.

Эта мысль пришла сегодня утром, когда дверь за Рамси закрылась, и напугала её до того, что Санса чуть не расплакалась. Декабрь уже перевалил за середину, и замок начинали украшать к Рождеству. Санса ожидала, что приготовления к любимому празднику помогут ей сбросить болезненный морок; но этого никак не происходило. Этому не было разумных причин — в Винтерфелл тоже приглашали декораторов, и кое-где рождественские украшения тоже выглядели выхолощенно-прилизанно — это ведь обычная часть жизни в таких домах, как Винтерфелл, как Дредфорт; в древних замках, остающихся средоточием власти, силы, денег, самим сердцем, качающим кровь в своих землях...
И телефон молчал. Робб, Арья... мама. Никто из них не писал ей после её свадьбы.

...А через пару часов у неё состоялся примечательный разговор с Корин Стаут — девушкой, приехавшей из Златотравья, с Курганов, из мягких мест почти у самого Рва Кейлин, бывшей воспитанницей бездетной леди Дастин, где провёл часть детства и Домерик Болтон. Их было всего двое, девушек из родственных Болтонам домов, которые приехали к Сансиной свадьбе погостить и задержались составить компанию молодой леди Болтон.
- Ты вообще не должна здесь быть, - Корин говорила это почти со слезами, глядя на Сансу блестящими от злости — от обиды — глазами. Санса догадывалась, что рано или поздно Корин выскажет ей что-то неприятное; Санса никак не могла дать ей столько внимания, сколько та хотела от неё получить. - Это Робин должна была стать леди Болтон, Робин Дастин, это она кузина Домерика, это она должна была жить здесь! Ты вообще... Старк.

Корин развернулась на каблуках и вихрем вылетела из гостиной, обойдя остановившегося на пороге Рамси по широкой дуге.
Санса беспомощно посмотрела на него. Губы у неё дрожали.

- Прости, - сказала она коротко, имея в виду, что не может справиться с простейшими ситуациями, с обычной ревностью... и с собой тоже. Она моргнула, пытаясь продышаться, и тоже пошла к двери, к стоящему там — непонятно откуда взявшемуся Рамси. — Прости. Я сейчас её успокою.

Отредактировано Sansa Stark (2025-02-04 00:40:41)

...Первые снежинки начали падать, когда Санса сбегала по ступеням Дредфорта. Она почувствовала их поцелуи на лице, ласковые, живительные и пронзающие, и остановилась, запрокинув голову. Серый, так давивший на неё воздух просветлел: гипнотически мягко в нём кружили теперь светящиеся белизной хлопья.
Снежные звёзды просияли на её рыжих волосах, заплетённых перед поездкой в прихотливую косу, и пока Рамси помогал ей надеть шлем, золотистый и сияющий, как ёлочная игрушка, Санса улыбалась. Старалась почаще коснуться его руки, задержать пальцы, продлевая  прикосновение.
Каждое касание кожи о кожу радовало и расслабляло её.
- Мы точно можем? - спросила она уже в третий раз, доверчиво заглядывая ему в глаза, волнуясь, боясь наскучить одним и тем же вопросом, боясь наконец услышать отказ. Идеально стрельчатые снежинки запутывались в её длинных ресницах, наполняли глаза влагой, делали их похожими на бирюзу под текучей водой. - Я так сильно этого хочу! Но... твой отец... он не расстроится?
Санса трепетала перед Русе Болтоном. При мысли о том, какое у него будет лицо, когда он узнает, что сын (теперь единственный) с невесткой самовольно укатили отдыхать, и это на Рождество, когда в замок прибудут родственники и вассалы, у неё кровь стыла в жилах.
Но близость Рамси успокаивала её. Как только она увидела его, ещё с крыльца, стоящего у его любимого байка, одетого не как наследник Дредфорта, а почти как тогда, чувство радости и оживления зажглось в ней, отозвалось покалыванием в руках и ногах, отразилось в глазах. Всё было почти как в прошлый раз, когда оказалось, что все нерешаемые проблемы можно решить одним звонком ему.
Одним сообщением.

Она и думать забыла заговорить с ним о том, что её мучило, что не получалось — о Корин; о маме, которая не хотела говорить с ней больше, судя по всему, а Санса боялась, просто боялась набрать её. Вместо всего этого она всем телом приникла к Рамси, крепко обнимая его за талию, с наслаждением чувствуя, как на этой дороге они сливаются в одно целое, как надёжно за его спиной, и мощный байк ровно гудел в костях, взбираясь вверх по холмам, и снег — снег бился в визор, густо-густо падал кругом, укутывая всё вокруг сияющей пеленой.
Мир начинал обновляться прямо на глазах, и это было такое детское, такое исконное ощущение чуда, что хотелось плакать, и Рамси был с ней, был её надёжной скалой в этом мире, и от любви к нему у неё перехватывало дыхание.

За полосой облетевших рощ пригород стремительно густел, превращаясь в город — в тот самый город, где учился Рамси
(пока смерть Домерика не сорвала его с учёбы, снова подспудно вспомнила Санса, но усилием воли не задержалась на этой мысли, на всём горе, что принёс тот невыносимо тяжёлый год, на всём, что изменило их; воспоминание об отце, о том, что его больше нет и никогда не будет, привычно раскрывалось перед ней тёмным провалом, но Санса ускользнула и от него тоже; теперь они с Рамси были друг у друга, и было Рождество, и они будут только вдвоём).
Санса толком ещё и не бывала в этом Дредфорте, частным образом, так, чтобы посмотреть его, а не позировать позади Русе Болтона для фотографов. Теперь она хотела впитать всё, что Рамси, она знала, любит в этом городе, хотела разделить и сама стать частью этой его жизни. Ровная как зеркало дорога вывела их в Старый город — он располагался ближе к стенам замка, узнаваемые хайтековские башни высились дальше, за рекой. Здесь, на холме, зима началась раньше, старинные особняки и таунхаусы уже оделись искристой бахромой, а поредевший снегопад, превратившийся теперь в изредка срывающиеся мягкие пушинки, претворил Дредфорт в чудесный снежный шар. Обсахаренные, осыпанные огнями деревья нежно мерцали всей кроной розовым, изредка звёздно-бирюзовым и золотом. Кованые фигурки животных изящно изгибались на коньках крыш.
Санса сладко вздохнула, наслаждаясь красотой и уютом.
- Квартиру? - переспросила она возбуждённо, распахивая глаза. Теперь, без шлема, она снова выпустила на плечо косу, та стекала по персиковой куртке, и вся Санса была как бы подсвечена тёплым золотистым сиянием, щёки разрозовелись на свежем воздухе.
Рождестенски украшенная витрина с идущим внутри снегом, горящим очагом и семейством электронных зайцев, наряжающих ёлку, отразила их как картинку из журнала, почти постановочно красиво, контрастно и стильно.
Не снимая светлой перчатки, Санса деликатно потрогала кончиками пальцев ключ в его руке, снова улыбнулась — и не попыталась забрать. 
- Ничего себе! Я и думала, что мы едем в отель. Как здорово! Совсем одни... - завороженно повторила она, качнувшись к Рамси и порывисто обнимая его под руками. Она была счастлива и одновременно спешила подтвердить, что его идея была верной, что ему не надо пытаться представить своё внимание мелочью.
- Спасибо... Это идеально! Я не ожидала... Как ты узнал? Мне так хотелось побыть с тобой только вдвоём!
(я бы никогда не позволила себе предложить тебе поменять свои планы, отложить обязательства)
От нежности голос Сансы смягчился до почти детского.
- Это здесь? Это далеко? - оживлённо спрашивала она, не размыкая рук, но теперь запрокинув голову и обожающе заглядывая в его глаза. Она чувствовала себя маленькой рыбкой в огромном городском аквариуме, искусно затерявшейся в роскоши анонимности, спрятавшейся в руках Рамси. Люди шли мимо — одетые по-деловому, или празднично-нарядно, или просто никак — и не замечали их, как будто ставших в одно мгновение невидимыми.
И это было восхитительно.
Она открыто любовалась им, этим бесконечно любимым лицом,  прозрачными глазами, полными отблесков северного неба, как ледяные кристаллы, которые собирают в себя весь скудный зимний свет. Как горный хрусталь, проросший в своих ночных друзах и теперь волшебно сияет, искрясь и переливаясь. Санса купалась в его взгляде, чувствуя себя укутанной в тёплый надёжный кокон (он всё заметит и ничего не упустит, он весь со мной).
- Я хочу миндаля, - просительно говорит она, улыбаясь расслабленно и мягко. Всю эту палитра тона, от детского воркования до лёгкой капризности, там, в замке, она позволяла себе лишь наедине — в лиловом сумраке личных покоев, на расчерченном приволье парковых прогулок. И всё же это было не требование — она лишь слегка разыгралась, расслабилась, засветилась. - И каштанов, слышишь, как пахнет? Пойдём на ярмарку, да? Да? Я хочу всего!
Ярмарка была развёрнута на главной площади Старого города, под стенами средневековой ратуши, всё ещё действующей (именно здесь, в древних залах Сансе уже приходилось фотографироваться как молодой леди Болтон). По стенам спускались огромные розовые штандарты. На фоне ратуши ярмарочные павильоны казались крошечными пряничными домиками на праздничном блюде, украшенными глазурью, леденцами и чайной свечкой внутри. Вкусности готовились прямо на открытом огне — Санса сразу потянула Рамси к гигантской сковороде, в которой помешивали жарящийся миндаль в сахаре и специях.
Запах плыл умопомрачительный.
В центре площади высилась огромная живая ель, украшенная почти так же, как у них в Зимнем городке — фигурками животных в позолоте и серебре, как будто целый дикий лес разбежался по синеватой хвое, прятался среди огонёчков, переливался, искрился и позванивал. Это была такая традиционная, так хорошо знакомая с раннего детства картина, тысячу раз повторенная от детских книжек-раскладушек до рекламного проспекта, от пирожного-ёлочки до первых аппликаций, которые тебя учит делать ещё няня (руку с ножницами сводит, когда вырезаешь тонкие детали), что глядя на неё, Санса чувствует счастье, пронзительное до боли. Только подойдя ближе, она поняла, что ёлочные игрушки не вырезаны из дерева, а сшиты из кожи.
Лопатки слегка свело, как будто кто-то выдохнул ей в затылок. Ощущение рассеялось, почти не попав на регистраторы сознания.
- Какая красивая! - говорит Санса, рассматривая ёлку. Она невольно ищет глазами волков и никак не может найти. Зверей так много — зайцы и куницы, кабаны и фазаны, лисицы, белки, журавли, вороны и медведи. Глаза разбегаются, а возможно, дело в обстановке — сейчас всё так сложно.
Санса снова уходит от болезненной мысли.
- Папа бы понял, - говорит она Рамси в продолжение мыслей, которые она не хочет думать. В её голосе звучит убеждённость. - Мама не хочет, а папа... он всегда всё понимал. Он бы понял, что... я люблю тебя.
Час был ещё ранний, и большой толпы не было, но у самой ёлки сгрудились дети с родителями — школьники и совсем малыши. Там колядующие давали традиционное представление.
- Как ты думаешь... мне надо с ней поговорить, да? С мамой, - Санса серьёзно заглядывает ему в глаза, но всплеск музыки отвлекает её. 
Ряженые изображают всё тех же лесных зверей — весь этот волшебный зверинец, населяющий сказки, и песни, и легенды. Санса начинает улыбаться. Всё тоже выглядит почти как у них, но чуть-чуть иначе. Вот эти фигуры — это не животные, это люди, какие-то незнакомые маски. Колядки звучат знакомо, лишь некоторые фразы изменены, но не кажутся диссонансом, а сложная система иллюминации складывается в зимние узоры, плывущие на фоне. Сансе нравится, как это сделано. Вот колядующие — эти незнакомые фигуры — пытаются поймать девушку в грубой серой накидке, а та ускользает меж рук под незнакомые куплеты, но ритм музыки становится напряжённее, резче, и Сансе кажется, это уже не джингл беллз, а барабаны. Она задерживает дыхание, когда один наконец ловит девушку за руку и во внезапно наступившей тишине — музыка представления замолкла, остались лишь фоновые приглушенные мелодии — резко сдёргивает с неё накидку.
Белое платье невесты с багряной окантовкой снимает тишину, дети и взрослые хлопают, поднимаются руки с телефонами, чтобы поймать момент явления невесты в центре помоста.
Санса вдруг понимает, на что она смотрит.
- Ого, - говорит она. - Ничего себе, - говорит она и смеётся. - Это получается нас показывают? Это та самая сказка?

Это действительно было непривычно. В синем снежном дне, сквозь ребристое стекло глинтвейн горел горячим рубином. Согревающая острота и завораживающая терпкая сладость обволокли её рот мгновенно, повели себя, как завоеватель — Санса сделала жадно глоток и тут же, не в силах остановиться, ещё один, ощущая сквозь прихотливый букет необычную животную нотку, аромат кожи, леса. Она ощущала крепость напитка разгорающимся во рту жаром, но горло не перехватывало, и вокруг пахло снегом, и губы Сансы податливо приоткрылись, тёплые и живые, поцеловали в ответ, нежно удерживая нижнюю губу Рамси, наслаждаясь её упругостью, его близостью, его дыханием на своих губах, родным и головокружительным, а ресницы сомкнулись.
От любви сердце как будто расширялось в её груди, такой близости, нежности и смысла был исполнен этот момент. Одно из тех мгновений, что искупают все тревоги.
Чуть растерянная от городской суеты и обилия впечатлений, разгорячённая, смущённая и счастливая, Санса сияла глазами. Они просто поцеловались на людях, как обычная, не скованная томами древних правил пара. И ничего ужасного не произошло. Они просто были вместе, и никому не было до этого дела.
Она воспринимала всё новое здесь как продолжение Рамси. Всё это был он — новый вкус, новая зима, новый снег, и всё это теперь было их, навсегда. Этот напиток и этот поцелуй. Холодное небо над головой, снежинки в его тёмных волосах, сладость на губах и холод, врывающийся в горячее горло.
И теперь они просто пойдут домой, нагруженные рождественскими покупками, как обычные люди, в вещи которых никто не полезет, чтобы разложить, проверить и оценить допустимость.
- Пойдём! - сразу соглашается Санса, и пока они спускаются по заснеженной улице к оставленному байку, уютно болтает ни о чём, переполненная впечатлениями. Её щёки разрумянились от алкоголя, голова немного кружится, и на скользких местах она хватается за локоть Рамси, хотя его руки заняты покупками.
- Он такой вкусный! У нас и правда делают совсем по-другому. Я даже не могу сказать, какой мне больше нравятся, они оба такие вкусные — у нас он такой бархатный... как тёплое одеяло... а у вас терпкий, чтобы встряхнуться в морозный день... А тебе как больше нравится?
Они выезжают на улицу поуже, а потом сворачивают в тихий просторный двор, где сходятся парадные трёх старинных особняков. Байк остаётся у припорошенного снегом каменного охотника, охраняющего вход, а они поднимаются по ступеням в просторный светлый холл, контрастно современный, с выходящими в него дверями нескольких апартаментов. Холл украшен к празднику льдисто-синими огоньками, делающими атмосферу изумительно эстетичной. 
У их двери преспокойно, как самая обычная на свете вещь, их ждут чемоданы крокодиловой кожи с вытесненным гербом Болтонов на крышке.
- Кажется, твой отец всё-таки не вычеркнет нас из семейной Библии, - говорит Санса полушутя, показывая этим, как переживает насчёт реакции лорда Русе.
Наверняка он будет разгневан... наверняка ему будет обидно.
Но сейчас Санса выглядит как ребёнок, разворачивающий подарок, и даже прижимает руку к груди, переживательно следя, как Рамси отпирает массивный замок. Приватность вдвоём — это то, о чём она мечтала всё это время.
Тепло и уют выплёскиваются им навстречу, и Санса расцветает.
- Какая красота... - говорит она тихо и зачарованно, но по голосу слышно, что она обращается к Рамси, что эту красоту принёс он, что это его сюрприз, его подарок. - Ух! Наконец-то это всё можно снять!
Её сбивают с ног острые вкусы, мучает сковывающая одежда, и сейчас она с облегчением стягивает жёсткий доспех мотокуртки, перчатки, сапожки, даже брюки — это тоже негнущаяся мотозащита, и остаётся в нежной золотистой тунике до середины обнажённых бёдер и тёплых носочках.
Она не сомневается, что его ничто не смутит и не оттолкнёт — ни её непарадный, не обложечный вид, ни голые ноги.
Осторожно, как кошка, Санса вступает в первую комнату их новой квартиры, оглядываясь по сторонам с благоговением. Дом тепло натоплен и дышит уютом, непохожим на ледяную безупречность холла.