- Ну что, как вам Йеллоустоун, ребята? - преувеличенно бодро вещает м. (все давно перестали считать, кто он/она/они сегодня) Гаррисон, будто и так не понятно, что происходящее может быть интересно только умственно отсталым. Впрочем, слуха Эрика касаются несколько осторожных и по большей части положительных ответов, среди которых слышит единственно интересующий тут голос. Это вызывает желание протеста, отрицания, мгновенно всасывающееся в кровь.
- Чувак, эта вечеринка - отстой. Я, бля, ненавижу этих людей, - громко сообщает Картман не своим голосом, не отрываясь от мобильного. Кто-то сбоку ржёт, угадав цитату.
Он выбирается из автобуса одним из последних и с трудом затаскивает на плечи внушительный рюкзак.
- Нам ещё переться в горы, серьезно? Мы же, типа собирались потусить или вроде того, - он просто уже не может остановиться, говорит и говорит, - Как ебучий лагерь. Нам уже не двенадцать, так, для справки.
- Вот именно, - раздаётся рядом, и Картман сжимает переносицу пальцами.
- Заткнись, Баттерс, - он всё же отвлекается от смартфона и осматривается вокруг. Эрик спешно хлопает себя по карманам в поисках каких-нибудь чипсов или типа того, и только потом спохватывается; он же больше так не делает. Он не заедает стресс, нет-нет, надо просто дышать.
Вместо закусок у него дыхательные упражнения и годы телешоу, тех самых лагерей, психологов и прочей чуши за спиной. В конце концов, если бы Картман всё ещё носил свой прежний размер одежды, вряд ли бы он смог пройти больше ста метров без одышки. Сейчас - возможно, он сможет преодолеть пару километров, не получив сердечный приступ. Эрик соединяет ладони в молитвенном жесте и пафосно прикрывает глаза:
- Господь, блядь, всемогущий, благослови спутниковую связь, чтоб я не остался без неё на этом бесконечном пустыре.
- Тут кемпинг, мы просто поставим общую палатку и как следует отдохнем, а завтра желающие смогут дойти до гейзеров, так что телефоны нам не понадобятся, - сыплет объяснениями Гаррисон, неодобрительно поглядывая на картманов кирпич, который, естественно, никто убирать и не собирается.
Картману окружающее пространство заповедника становится неинтересно. Ему, в общем-то, интересно и не было.
Дойдя до места, он всё-таки зарывается в рюкзак с энтузиазмом наркомана и вылавливает пакетик орешков.
Да, закуска, но полезная же. Во всеобщей возне он до последнего не участвует.

- Умер какой-то очередной шейх... - синеватый весенний вечер потрескивает дровами в большом костре на разрешенном, стандартизированном костровище, и пахнет подгоревшими сосисками. Картман старательно скроллит и пересказывает тем, кто находится рядом, все новости, чтобы "не отрываться от реальности в эти три дня, а то так можно вернуться в другой мир".
- Вспышка на Солнце... Бебе, захватила крем от загара? - Эрик кричит через огонь, добиваясь невнятного ответа с той стороны, - Он тебе понадобится, попомни моё слово.
И тут все чаты и паблики взрываются большими буквами.
СРОЧНЫЕ НОВОСТИ!!! МИР НА ПОРОГЕ ГИБЕЛИ. ОТСЧЁТ УЖЕ ПОШЁЛ.
- Оп-па, - Картман быстро переходит по ссылке. Потом ещё по одной, ещё.
- Пацаны, мне смс от отца пришла, что типа через десять дней Земле каюк. Его взломали, что ли? - Эрик фыркает.
Эрик подкидывает поленце в костёр.
Эрик заходится серией коротких смешков, а потом говорит, таинственно понизив голос:
- Неа, Клайд, мой дорогой Клайд. Это правда. Хотите посмотреть? Во всех новостях, на Ютубе и в Фейсбуке.
И, ох блять, все хотят посмотреть. Послушать. Взглянуть на записи с телескопов и с Земли.
- Щас будет обращение президента, - всем насрать уже на Йеллоустоун, на горы, леса, озера, бургеры на кое-как приспособленной решетке. Картман в восторге, он перебирает пальцами в воздухе, словно фокусник, и не ест (при наличии еды в поле зрения) уже полчаса, это ли не успех?
- Как в фильме 2012, тут начнётся тАкОе, - Эрик играет тональностью и смеется, повышая на максимум громкость телефона. Он предусмотрительно взял с собой целых три повербанка и теперь ощущает себя королем мира. Королём, который умрёт меньше, чем через две недели, но всё же.
- А вдруг это всё тупой розыгрыш или типа того? - раздаётся у костра. Эрик смеётся, прикрывая рукой рот. Он знает это предчувствие. Знает, что ничего не поменяется. В прямом эфире с президентом его собственный помощник стреляет высшему начальству в лоб, разбрасывая мозги с ошмётками костей по американскому флагу.
Потом Лиэн принимается обрывать телефон, заполошная и чересчур тяжело дышащая. И пока он отвечает, Кенни суется слишком близко к огню, и его лёгкая ветровка вспыхивает, точно факел.

- Эрик? - Картман поворачивается на звук всем телом по привычке, хотя уже года полтора как может свободно двигать шеей. Ночь в самом разгаре. Он смотрит задумчиво и сонно в светлые глаза Лео Стотча, который умрёт под кличкой Баттерс совсем скоро. В общем-то, все разбрелись кто куда, задремали или окончательно разряжают свои смартфоны о болтовню с родаками, кто-то кричит, кто-то тих. Кенни уже даже не дымит.
- Чё?
- Можно, я телефон заряжу? Отец сказал, что я должен быть на связи - он приедет за мной.
- Хочешь сдохнуть с ними? - Картман выглядит заинтересованным в большей степени, чем насмешливым, поэтому Баттерс отводит глаза и пожимает плечами, что, видимо, означает "какая разница".
- Нет, - решает Эрик, и уточняет максимально чётко, агрессивно расставляя ударения в словах, - Скоро это будет последняя доступная энергия. Хуй я её кому-то отдам, ясно?
В глазах Стотча появляется нечто, похожее на благодарность, когда он серьёзно кивает.
Кажется, разница всё-таки есть. Картман возвращается к разбору вещей в рюкзаке на "важные" и "очень, блять, важные".

Эрик улыбается, как хренова Мона Лиза, глядя на угли.
Сволочами были они; или костёр был сволочью; или те, кто проморгал огромную, мать её, комету, пока не стало слишком поздно. Картман не разбирается в деталях, он сосредоточен на более приземлённых вещах — перетряхивает аптечку, проверяет нож (он всегда носит с собой складной, удобный и дорогой нож, конечно же). Эрик смотрит в дымной темноте, разбавленной светом костра, как туда-сюда в своём броуновском движении ходит рыжий еврей, разговаривая со своей еврейской мамашей. Это важно, как и всегда: подслушать, разобрать его голос среди десятка остальных, жужжащих над ухом, цыкнуть на всё ещё крутящегося рядом Баттерса и уцепиться за смысл отчаянного разговора. Столько знакомых оттенков, что у него от предвкушения подрагивают пальцы.
Что-то обязательно будет, когда Кайл в таком состоянии.
Что-то будет, и у Картмана билет в первом ряду. Он вальяжно разваливается, отодвинув рюкзак, откидывается на руки, отчего запястья трогает влажная от ночной росы трава.

Что-то происходит, когда Брофловски неожиданно получает отказ от своего лучшего друга.
Картман смеется, смеется до непрошенных мелких слёз в уголках глаз, которые никогда не бывают так тяжелы, чтобы прокатиться по щекам самостоятельно. Истерически тихий, шипящий по-змеиному смех, смех абсолютно обреченного существа раздается над костром, заставляя всех, кто остался вокруг, притихнуть. Он достаточно долго не произносит ничего, чтобы вызвать у присутствующих желание заставить его высказать такую искрометно смешную мысль вслух.
— Пошли вы все, — говорит Картман, задыхаясь от восторга и оглядываясь. Он поднимается на затекшие ноги, забрасывая себе на спину перепроверенный рюкзак, — Я домой. Пошли, если не хочешь сдохнуть в дороге, — Эрик не оглядывается, будто это именно ему пришла в голову эта идея, — Ка-аиль.
Вот так; жид бы не сказал, что ему нужна помощь, когда она реально нужна, так что Картман сам всё сделает.
Он немного завидует всем тем, кому не нужно самим принимать подобные (почему-то хочется сказать: судьбоносные) решения. Но вместе с тем есть что-то дикое и странное в том, чтобы двигать вселенную в нужном направлении.
Эрик до сих пор не оглядывается, но слышит рядом шаги и дыхание. Слышит, как затихает за спиной гул многих голосов, которые ему неинтересно разбирать, как постепенно вокруг сгущается ночная темнота, особенно остро ощутимая вдалеке от городов. Он уверенно открывает оффлайн-карту и прокладывает маршрут.
Впрочем, молчать Эрику надоедает быстро. Он вдруг заходится новым приступом смеха, удушающе тихим.
— Лицо Венди видел? Обоссаться можно. Испортил парочке медовый месяц, а?
Картман, в общем-то, не ждёт ответа. Он запрокидывает голову, упираясь затылком в свой рюкзак, и пытается найти ту самую, стремящуюся к ним звезду, которая должна всё сжечь к херам. И его дом, и Южный парк, и всё Колорадо с остальными Штатами, и Японию, и всё-всё-всё.
Вряд ли инопланетяне прилетят, чтобы забрать своё имущество.
Их планетарное шоу больше не продлят.
— Находишь это ироничным, Каиль, ммм? — Картман растягивает гласные, — Никого, кроме меня и тебя.
Эрик пытается придать голосу опасные нотки, воображая себя ножом на чужой шее с острой линией кадыка. Получается почти кошачье мурлыканье, что-то вибрирующее и сумасшедшее.

Они выходят на шоссе; мимо пролетает с грохотом фура, наплевав на темноту и правила дорожного движения. Картман резко хватает еврея за рукав и тянет на себя, отодвигая к полосе гравия.
— До ближайшей заправки два часа ходу, — говорит он невпопад, облизывая губы, чтобы не спросить случайно, как Кайл себя чувствует. Они могли бы отрефлексировать это происшествие, слишком короткое (грузовик уже скрылся в ночи, оставив вонючий выхлоп и красные огни где-то далеко впереди), но не будут, конечно. Ну, подумаешь, сдохнуть под колесами многотонного автомобиля, когда до конца света остается чуть меньше десяти дней. Или сдохнуть чуть позже. Случай обязательно подвернется, стоит немного подождать.
Сбоку зыбко светлеет небо.

Где-то на грани поля зрения Эрик чувствует движение, поворачивается — и не замечает ничего. Ощущение холода, разве что, лёгкое и неприятное. Он поводит уже занывшими плечами, и спрашивает:
— Ты слышишь? — и тут же морщится, качая головой, — Забей.
Это шевеление можно списать на усталость и предутренний час, в который всегда происходит чертовщина. Картман отсчитывает ещё один свой дневной минимум ходьбы, прежде чем открыть рот снова; к этому моменту светлая полоса на небе начинает менять оттенок с синего на зеленоватый. А впереди раздаётся взрыв. Не так: впереди виден взрыв, а потом уже раздается звук. Облако грязного дыма взметается вверх чёрной башней, закрывающей звезды. Картман прикладывает ладонь ко лбу.
— Ага. Теперь до ближайшей заправки явно больше двух часов ходу, — говорит он, закатив глаза, и сглатывает, — Но мы хотя бы посмотрим на кратер.

Картман мгновенно мрачнеет, в темноте не видно, но по его шее ползут горячие пятна вспыхнувшей злости, прильнувшей изнутри к поверхности кожи. Так и подмывает спросить, что там с песком в вагине у Кайла, но они прошли это много лет назад, осталась только ностальгия. Кенни умирал по пять раз на неделе, а иногда и в выходные и, конечно, никто не вспоминал об этом на следующий день. Эрик зарывается пальцами в волосы у себя на затылке и смахивает пот с шеи.
— Венди как была сукой, так и осталась, — он прикладывает максимум усилий к тому, чтобы звучать спокойно. Беззаботно, типа того, он же так счастлив переться пешком, чтобы сдохнуть в Южном Парке, на краю цивилизации, в компании самоуверенного светоходящего. К горлу подкатывает тошнотой понимание, что, в общем-то, да, так и есть.
Как в старые добрые. Это тоже ностальгия — но и что-то большее. Безумная звезда, решившая убить всё сущее и расставившая всё по своим местам.

— Может быть, — он соглашается, он уступает совсем немного, пряча за иронией всю бесконечную глубину, — Может быть, Кайл, один тут подох бы уже ты.
Очевидно, это практически происходит.
Очевидно, Картман держит его за слишком долго, потому что еврей прилагает некоторые усилия, чтобы вытащить ткань из его сжатых пальцев. И тратит на это некоторое время, за которое Эрик успевает пять раз вдохнуть и выдохнуть, как учили: вдох носом, выдох приоткрытым ртом. На языке оседает привкус жжённой резины.
Благодарность Кайла оседает на влажный от росы асфальт.

Картман сглатывает и забывает, что тут очевидно следует ввернуть что-нибудь вдогонку, чтобы показать, что всё в порядке, и их отношения всё ещё в статусе «всё сложно», между «я не с ним» и «я предпочту сдохнуть в компании именно этого идиота из всех». Вообще-то, они могли подохнуть прямо сейчас, и это было бы обидно. Тем более, учитывая, что там в лагере Венди сосётся со Стэном, да и наверняка все остальные тоже разбились на понятные фигуры, пары и тройки.
— Это нужное, — Эрик наклоняет шею и похрустывает позвонками. Между лопаток ноет усталостью и натруженностью, — Нет.
Это «нет» очень серьезное. Слишком. Картман облизывает губы и закатывает глаза, фыркая:
— Если я устану, мы просто сделаем привал. И тогда рюкзак нам понадобится, вот увидишь, — он слишком часто оказывается прав, и это значит, что пиздец уже очень, очень близко, ближе чем через десять дней.
Ночь делает его нервозным; компания рыжего еврея делает его таким ещё быстрее. Или что-то, что вцепилось в край его зрения и грань восприятия жирной пиявкой, которую не стряхнуть.

— Расслабься, — говорит Картман чужой спине, не пытаясь ускорить шаг, — Ты всё равно не можешь повлиять на это.
Он кривится в злой улыбке, когда понимает, что Кайл переживает о своём ебучем канадском брате. Он заботится о ком угодно, но не о том, о чем следует.
— Выдыхай, еврей, — советует Эрик и замолкает, сосредотачиваясь на дороге.
Его совершенно не удивляет то, что происходит после. Его вряд ли удивил бы сейчас упавший с неба боинг с сотнями пассажиров на борту.
Он молча останавливается, сперва стаскивает рюкзак и разминает уставшие плечи. Тянет время, всё время пытаясь прислушаться. Приглядеться. Шорохи и шелесты превращаются в голос, но слишком неразборчивый. Картман с усилием щиплет собственное запястье, вонзается ногтями в распаренную кожу, чтобы вспомнить, что не спит. Но куртку всё же снимает, привязывает к рюкзаку, хотя очень хочется бросить её. Но ещё пригодится.
Нужно хоть какое-то подобие контроля.
Хоть кому-то из них.
— Кто, блять, исчезнет? — пыхтит Эрик, щурясь и ощущая в этих вопросах и лёгкостью тона, которым они заданы, какой-то подвох. Это похоже на разговоры в Воображляндии. Смех Брофловски похож на всё, что Картман ненавидит; и ни на что конкретное. Звук так и вибрирует, соединяясь с треском и воем огня, к которому они приближаются.
— Я думаю, это дерьмо собачье. В жопу философию, — говорит он ворчливо, с интересом подходя ближе к огню, — Вот это мне нравится. Респект свидетелям конца света.
Эрик сразу вливается в ситуацию, кому-то жмёт руку, кивает и подбирается к типа-как-священнику.
— Покарауль, — небрежно сбрасывает рюкзак у ног Кайла, подходя прямо к падре. Тот как раз переходит к рассказу о демонах, живущих во тьме, но речь ему приходится вскоре прервать.

Картман возвращается очень скоро, с крестом и тоненьким, в мягкой обложке, евангелием.
— А, глянь-ка, освященное! — хвастает, конечно, сверкая глазами, и тут же снова оглядывается, словно это всё у него сейчас отберут, — С водой тут только напряженка. Но вот священный огонь это хорошо.
Он не торопится идти дальше.
— Ещё у них на завтрак будет свинина из фуры. Мы могли бы... — Эрик взглядом стреляет на пустую дорогу, по которой ещё только предстоит пройти, и идти надо будет долго, — Ну, знаешь...
Ему не очень-то приятно скрывать страх. Или чувствовать его в принципе.
— ...отдохнуть до восхода солнца. Нет смысла торопиться сейчас.
Пиявка, влезшая за угол его зрения, проникает глубже; её уже почти видно там, где особенно агрессивно танцуют тени догорающего огня.
— Да, оставайтесь, — говорит один из людей.
— Да, правда, оставайтесь, — кивает женщина. Типа-как-священник, выдавший Эрику крест, бросает библию себе под ноги и поднимает руки.
— Оставайтесь.

Эрик роняет евангелие и мгновенно, автоматически, без участия мозга достаёт нож.
— Я чет передумал, — он поводит плечами, — А ты, Кайл, че думаешь?
Это чёрное, прозрачное, выползает из-за его спины. И вонзается в ближайшего из людей, тот падает без видимых повреждений, но Картман почему-то понимает, в чём прикол. В душе. Видимо, чуваки реально искренне верили в то, что делают.
— Демоны, эти двое! Они притащили дем... — пока священник кричит, тварь настигает его, а Эрик пытается переварить ситуацию и подцепить рюкзак на плечи, чтобы потом подтолкнуть еврея вперед.
— Ты что, не видишь, что происходит? — пыхтит он, — Двигай давай!

Нож оказывается не так, чтобы и нужен, хотя и придаёт уверенности. Плечом Эрик ощущает чужое плечо, и на мгновение скашивает вбок взгляд, чтобы ощутить то, что гналось за ним, и решило, что эти люди — более актуальная добыча.
Или более вкусная, возможно.
Никто из них не в порядке. События прыгают, как в калейдоскопе, перетряхиваемом рукой огромного, тупого, жадного младенца-Бога. Скоро их расколет, как пластиковые детальки, если не шевелиться, и Эрик знает, почему.
Догадывается.

— Ты... — выплевывает он вместе с дыханием на бегу, — Знаешь... — край его зрения заполняет серебристыми мушками, сердце ворочается в груди в буксует, не уверенное, что такой галоп ему под силу, — Что... — новые прыжки становятся шагами, Картман замедляется, но договаривает через боль в боку и хрип в пересохшем горле, — Это не обморок.
Он останавливается посреди парковки и упирается рукой в колени, ощущая рюкзак почти неподъемной ношей. Адреналин заставляет Эрика передвигать ноги. Мысль о том, что сейчас косит прихожан местной самопальной (во всех смыслах) церкви. Картман смотрит внимательно слезящимися от дыма и усталости глазами и, когда рыжий еврей подтягивает его к себе, вздергивает вверх, даже не может засмеяться от напряжения. Им нужен был бы хороший завтрак. Им нужен был бы хороший отдых. И чистая вода.

Вместо этого Кайл злится и не видит сути, хотя неплохо анализирует факты. Разумеется, это их израильская, богоизбранная черта, математический склад ума, десятки грамот и выигранные олимпиады за спиной, но в иррациональном это всё не поможет разобраться. Он спокойно кивает в ответ, успев отдышаться, хотя пульс всё ещё отбивает чечётку, волнующе подкатывая к горлу тошнотой.
— А, вот оно, — Картман отрывает чужие руки от себя, с усилием, вообще-то если бы Брофловски был более уверен в ситуации, можно было бы сказать, что это он просто сам отпустил, — Это для спасения души. Но ты можешь не переживать, знаешь почему? — ох, какой это панчлайн, звуки вяжут во рту хуже тернового джема, Эрик говорит почти по слогам, — Потому что у рыжих нет души.
Это должно произвести фурор.

Но это еврея совершенно не трогает, вызывая гримасу неудовольствия и более долгий, внимательный взгляд, на который у них так-то времени нет.
Зато у Кайла, очевидно, есть время думать о том, удобно ли трупу. Кровь и кишки, ну да, но они только наблюдали сжигание человека заживо, до горелого края, до состояния забытого в духовке пирога. А потом гибель людей от твари, прицепившейся к Картману на хвост.
— Теперь крест не кажется таким уж ненужным? — едко интересуется Эрик прежде, чем стащить с плеч свой рюкзак и пропихнуть его назад. Он следит за состоянием Брофловски краем взгляда, пока сосредоточенно вспоминает, в каком порядке и что двигать. Ему некогда регулировать сидение, и от этого ногам не слишком удобно, но, по крайней мере, неведомый водитель, от которого осталось только живописная лужа на полу у педалей, был почти одного с ним роста. Урчащий гибрид послушно заводится под уверенными руками.
— Поменяем машину, как сможем, — кривится Эрик, неловко и слишком медленно выруливая на шоссе, и только разогнавшись до комфортных пятидесяти, поворачивает голову, сощурившись. Тачка тут же виляет задом, но терпимо — на пути всё равно никого. А если бы кто-то и был, его было бы не жалко.

— Каииииль, не спи, — тянет он, чтобы проверить, затем взмахивает перед лицом еврея ладонью, вглядываясь в пустую дорогу. И морщится, не слыша реакции.
Естественно. Диабетиков надо вовремя кормить и поить. Диабетики должны следить за своим здоровьем, а не бежать как сумасшедшие навстречу своей семье и (или) гибели.
Стараясь не дергать руль, Картман трясёт Кайла за плечо, впиваясь в него пальцами так сильно, чтобы точно пробрало.
— Почему, блядь, вообще я должен думать об этом, — ворчит он, прежде чем начать натурально орать так, что дробное эхо бьёт в уши, — Приём! Сахар? Бездушное ты чудовище, Кайл! — тут уж не до вождения, приходится зарулить на пустую обочину, убедившись, что на краю зрения пока тихо. Вряд ли они (он, потому что еврея тварь не тронет) оторвались надолго, но что-то полезное-то должно быть у Брофловски с собой. В куртке или в самом рюкзаке, хоть где-то.
— Алло, жид, в каком кармане? — он снова бьёт по чужому плечу, уже кулаком, и озлобленно рычит, выбрасывая вещи прямо под ноги на резиновый коврик, — У меня нет времени всё перетряхивать.
У него нет времени даже на эту возню, но — Эрик уже проделывал это, Кайл уже проделывал это — одна конкретная чужая жизнь всегда важнее.