Тогда здесь рос бурьян — врезающиеся в пальцы безымянные колоски, светящиеся солнцем пушистые метёлки, которыми так приятно щекотать друг друга, пурпурные венчики чертополоха, комки которого мама вечерами с причитаниями выстригала из волос. Густые заросли бурьяна мерно колыхались в жарком воздухе, как в водных потоках, ветер шевелил волосы, и толстый ковёр ракушек, как на морском дне, громко хрустел под пыльными сандалиями. Тогда все заброшенные, одичавшие сады были усыпаны острыми битыми раковинами, следами голода, и они с братом не рисковали бегать здесь босыми — с распоротыми ногами домой лучше было не возвращаться. На другой стороне пустыря, у зловещих развалин дома Мейсонов, росла головокружительно-сладкая, тёплая куманика, мявшаяся в торопливых детских пальцах, они собирали её горстями. Красно-пурпурным соком можно было рисовать такие же следы, как у детей, с которыми они играли, с которыми спорили, слушая песню козодоев, удалось им сегодня поймать очередную отлетающую душу или нет. 

Теперь здесь аккуратная заасфальтированная площадь с деревцами и фонтаном (пресную воду качают из Мануксета, в ней попадаются головастики, а на углу есть питьевая колонка в виде маски Горгоны). Место удачное, в нём смыкается старый и новый город; неподалёку железнодорожная станция, давно уже функционирующая, не похожая больше на сырую, полную мокриц и комаров сводчатую пещеру. Мейсоны так и не вернулись (почти никто не вернулся), развалины отошли городу. Теперь здесь кафе, библиотека и скромный провинциальный кинотеатр.
Поглядишь на это, и детство кажется сном.
Самым прекрасным сном.
Далия глядит на это каждый день.
Она ждёт.

Сны переполняют этот город, клубятся над ним, как гигантская комариная свадьба, жалят и впрыскивают яд, когда ты даже не замечаешь. Сны о море, когда-то покрывавшем эти улицы; сны о море, которое однажды вернётся. Море даёт в долг и землю, и кровь в жилах, и саму жизнь; море заберёт её обратно, и вы знаете это, когда тянетесь к его вечному солёному ритму. Море живёт в глубине естества и нашёптывает, нашёптывает свои сны, свои требования, как нашёптывает их скованным смертным сном живым существам внутри куколки. Море перестраивает на свой лад ваше тело. Рассказывает о том, чего вы не могли знать, чего не существует. Что спит.

Утром она проснулась с именем брата на губах, как обычно, как миллион раз до этого. Дома было тихо, никто не ходил, не пытался разговаривать с ней, и это было хорошо, потому что у Далии было несколько минут побыть в самообмане, что он опять здесь, он вернулся. Что мама не отдала его. Она сонным привычным движением погладила кулон-сердечко на груди, который снимала только когда шла в воду. Зеркало в её спальне снова плакало морской водой, и в тёмной глубине, среди бликов и колыханья кто-то что-то шепнул ей. Далия моргнула, и сознание захлопнулось, как книга. Она раздражённо растёрла влагу по стеклу первой попавшейся тряпкой — и так пропитанным солёной водой сарафаном, нетерпеливо сброшенным среди ночи. Разводы соли с подзеркальника уже давно не оттирались.

Сейчас августовское солнце стояло так высоко, так ярко сияло, что невозможно было поверить: близится вечер. Люди, животные, насекомые, все как будто утратили ощущение  реальности, и тяжёлые ночные мотыльки, коричневые и бархатные, ползали по стенам вперемешку с комарами. Влага царила над всем, как убийца с удавкой. В красивых ухоженных садах заливались лягушки. Лунный диск стоял на небе одновременно с солнцем, прозрачный, призрачный, эрозированный, как будто из него вырвали жизненно важные куски. Вентиляторы на потолке крутились впустую, гоняя горячий воздух.

Сегодня все хотели мороженого, молочных коктейлей и кофе. У неё гудели руки от миксера, но в остальном день проходил неплохо. Пару раз она натыкалась на неопределённые, выражающие невысказанную мысль взгляды, но в такую жару все выглядели встрёпанными и немного дезориентированными. Ей нравилось это место; чувство защищённости (не это место выбрало её, она выбрала его, она могла бы и вовсе не работать, если бы не было необходимо показать, как мама виновата) делало всё похожим на игру. Сюда приходили все: и местные, и чужаки, приехавшие в Инсмут, когда он начал отстраиваться заново, и Далия чувствовала себя в центре оживлённой приятной жизни. Колокольчик на двери снова звякнул, но Далия как раз звонила домой.
- Милая, ты должна её понять. Она волнуется, - огорчённый папин голос, вошедший в землю в особняке близ моря, прошил город, пролетел над рекой, и Далии казалось, она чувствовала тяжёлое давление почвы и успокаивающие вибрации водных глубин, вкравшиеся в родные интонации, незаметно искажающие их. Она скорчила рожицу своему отражению, пользуясь тем, что стоит спиной к залу, полюбовалась серёжками-раковинками, поправила пахнущий жвачкой блеск на губах, захлопнула пластиковые створки зеркальца и сунула его в карман белого фартука поверх тёмно-красной юбки.
- Если волнуется, пусть перестанет отвлекать меня хотя бы на работе, - Далия сказать это со всей возможной примирительностью, хотя с губ рвалось «вот, я на работе, я самостоятельная личность, она видит?! видит?!» - Папа, спасибо, что завёз мне вчера вещи. И что Пенелопа всё погладила. Но тебе не стоило по такой жаре... Всё, прости, у меня нет времени.
Телефон висел на стенке кафе, и все с интересом вслушивались в очередное разбирательство Морхаусов.
Далия вернула трубку на место и повернулась к залу, уже начиная мило улыбаться и собираясь вернуться за стойку, когда мгновенно пробившее потрясение пригвоздило её к месту.

«Сегодня» - вот что шепнули ей утром в зеркале. «Сегодня» - вот что пели лягушки, вот что говорили ей глаза прохожих, коренных инсмутцев, молчаливых и успокаивающих. Она не знала об этом, но кто-то умер этой ночью, как это бывает, когда исполняются необходимые вещи; иногда старик умирает в своей душной комнате, подписав завещание и шагнув навстречу морю чуть раньше, чем следовало; иногда младенец возвращался обратно, так и не попробовав материнского молока, с затерявшимся в завитке ушной раковины шёпотом-посланием. Или мать пригибала голову дочки в ванной чуть сильнее и дольше, чем следовало. Кто-то всегда умирал.

Её ударили по глазам родные глаза, родное до боли лицо — самое важное, единственное в мире, впечатанное в её сознание ещё до того, как она себя помнила, и радужки её глаз, напоённые морской водой, вспыхнули, будто там, позади, зажёгся свет. Всё лицо Далии вспыхнуло, будто позади него зажгли свет, она сорвалась с места, побежав через зал кафе так, будто от этого зависела её жизнь.
- Эли!! - вскрикнула она, имя, что она лепетала совсем маленькой, первое слово, само слетело с языка. - Эли, это ты... - это не было вопросом, это было утверждением, Далия бросилась на шею брату, судорожно обнимая его — со всем отчаянием, и наконец начав улыбаться и сиять. - Ты вернулся... Эли. Элайджа.

Отредактировано Sansa Stark (2024-08-05 17:29:13)

- Ты не можешь мне помешать, - чеканит Далия с внутренним жаром, глаза у неё сейчас синие-синие. - Никогда! Эли. О, Эли.
На его имени голос хрипловато срывается; она повторяет это имя, как молитву, настолько же привычную губам, насколько утешающую сердце.
- Нет, нет, - она не отпускает его от себя, не даёт отойти ни на шаг, оставить её, снова исчезнуть, как это происходит при пробуждении, и продолжает сжимать его плечи. А потом всё же отпускает одну руку и ласковым, интимным жестом, будто не прошло столько лет, будто они не выросли, кладёт ладонь на его мокрый лоб, и ощущение реальности его присутствия накрывает Далию снова, затапливает с головой. Свод его лба под её ладонью. И чуть ниже — его глаза, родные, знакомые до каждой точки. Элайджа настоящий, живой, сейчас, здесь, совсем рядом. 
- Какой ты горячий, - обеспокоенно говорит она, как будто не замечая всеобщего любопытства. - Это опасно, сейчас так жарко... Ты только с поезда, да? Давай ты оставишь чемодан здесь.
Она хватается за ручку рядом с его рукой, пытаясь перехватить — и ахает от тяжести, и вместе они заносят чемодан за стойку. Далия тянется дальше, в открытую дверь подсобки, выхватывает чистое полотенце со стеллажа. Вспышкой мелькает малиновый лак на ногтях.
- Пойдём-ка, - распоряжается Далия братом, утягивая его за руку. - Крис, я отойду на минуту...

Колокольчик снова звякает; она вытаскивает Элайджу снова на площадь, и солнце падает на них стеной — но ненадолго.
- Давай бегом! - задорно говорит Далия, улыбаясь ему обожающе. Всего в нескольких шагах, за углом открывается тенистый уголок — огромное раскидистое дерево, стоящее здесь ещё с прежних времён («помнишь?» - мельком спрашивает она, сияя глазами) укрывает питьевой фонтан, стелу серо-зелёного, как морские туманы, камня с такой же огромной уродливой маской Горгоны. Змеи шипят, из раскрытой пасти льётся вода.
- Здесь питьевая, - говорит Далия, - вкусная, и очень холодная. Давай, умойся! Здесь лучше, чем там. И ветер.
Действительно, ветер дует между строениями, шелестит в кроне, совсем как прибой по камням, играет её волосами. Далия смотрит, как умывается её брат, улыбаясь. Тоже запускает руку в хрустальный поток, щедро брызгает в него холодной, оживляющей водой. Солнце дробится в облаке ледяных капель, превращая мучительную жару в удовольствие. Она расстёгивает пару пуговиц у его горла — так, будто ей можно, - цепляет взглядом крест на его шее, а потом приближается, улыбаясь, и забытым, но когда-то столь привычным движением повторяет ритуал их детства - прижимает открытое плечо к его плечу. Там, где змеятся тонкие зеркальные шрамы.
- Помнишь? - спрашивает она тихо; голос почти пропадает, потому что в этот раз прикосновение пробирает до костей.
Когда они уходят, она пропускает брата вперёд, оборачивается к фонтану. Маска Горгоны, покрытая водяной пылью, кажется плачущей — из глаз сползают тёмные капли. Далия плещет на них водой.

- Я так ждала тебя! - восклицает Далия, когда они идут обратно. - Я всегда-всегда ждала тебя. С того самого дня. Боже, как же хорошо, что ты наконец здесь! Ты голодный? Ты можешь есть? Вечером заедем в гавань за лобстерами, а пока пирог с черникой? Она местная, с наших болот, как раньше... Или яблочный? Ох, Эли, - она останавливается, не доходя до двери, и снова обнимает его. - Ты ведь останешься? Скажи, что ты останешься здесь, в Инсмуте. Я... я всё-всё тебе покажу. Останься, пожалуйста...

До закрытия остаётся уже не так много, на самом-то деле. Вечер, казавшийся бесконечным, неожиданно быстро скатывается к закату.
- Извини, что пришлось ждать... Ой, не надо, - машет она рукой, - все счета всё равно оплачивает папа... Дэниел, это отчим. Я вас познакомлю. Он хороший... Но я сейчас живу не дома. Ты ведь остановишься у меня? Скажи, что у меня!
Про их родного отца она не спрашивает.

Отредактировано Sansa Stark (2024-08-05 17:43:25)

Далия улыбается, и в её улыбке мелькает что-то ещё. Как если бы там, по ту сторону хрустальной глади, сквозь рябь и бирюзу замерцал подводный маяк.
(Она почувствовала мягкий толчок прибоя внутри себя, почувствовала себя поющей пещерой, в которой пение волн перелагается в музыку и гром, как на Чёртовом рифе, почувствовала себя транзисторным радио на подоконнике, маленьким блестящим усилителем — почувствовала, как волна толкнулась в ней и через неё мягко ударила в грудь её брата).
- Не убежит, - говорит она мягко. Глаза её сияют в сумерках.
Под самое закрытие у них наметилось оживление, превосходящее все привычные рамки; тут и там виднелись непривычные посетители — с глухим длинным рукавом, с глазами, скрытыми вуалеткой, здесь, на границе старого и нового города, среди обычных парочек и детишек в океанически-синей скаутской форме. Сегодня коренных инсмутцев было непривычно много, и ох, как же было хорошо теперь, когда все наконец разошлись, и первое дыхание ночи скользнуло по голым ногам и рукам.
- Не убежит. Оно и само соскучилось по тебе, - она улыбается брату, счастье переполняет её. - Я всё равно хотела заехать с тобой в гавань.
Он придерживает дверь, и Далия выскальзывает между его рук, и не может мельком не тронуть его ладонь, не заглянуть глаза. Её белая форменная блузка светится в опускающихся сумерках. Они заходят за угол, к маленькой пыльной парковке, и Далия тянет брата за рукав, не даёт наступить на люк (осторожно, говорит она мельком, грунт всё-таки не очень надёжный). В городе теперь полно люков, покрытых местным орнаментом — морской ритм узора к центру неожиданно сплетается в гротескные фигуры, ускальзывающие от вдумчивого взора; раньше на этих местах были просто зияющие ямы тут и там, грозящие обвалиться прямо под ногами, потому что земля под городом вся изъедена пустотами, этими водными потоками, что текут от материка к морю, а иногда и в обратную сторону. Далия улыбнулась мельком, вспомнив их, барахтающихся в прибывающей воде, настолько маленьких, что дело происходит где-то в коленях прохожих, вода шумит, вовсю поют лягушки, их подхватывают и не дают уйти на глубину вот такой ямы перепончатые руки; их всегда кто-то подхватывал и помогал.
Звякнув серебристой связкой ключей, Далия отпирает багажник очень приличной машины, блестящей, насыщенно-бирюзовой, и когда Элайджа ставит туда свой чемодан, она снова чувствует толчок, который в этот раз пришёл от её брата — что-то тёмное, болезненное достигает её сердца, и она сжимает его локоть.
- Ты отдохнул? - спрашивает она, неожиданно встревожившись.
Луна больше не выглядит разъеденной. Она стоит низко, выпуклая, светло-розовая, облизывающая своим светом скреплённый проволокой аккуратный рыбий скелет, свисающий с зеркальца; они неторопливо едут через город, Далия расстегнула две верхние пуговицы, и они оба наслаждаются потоками ночного воздуха в открытые окна.
- Ты же Морхаус, - убеждённо говорит она. - Конечно, практика будет. Ещё и Дэниел поможет... но главное, все тебя помнят. Весь старый город. Они ведь и правда пришли на тебя посмотреть.
Маленькие раковинки в её ушах подрагивают в такт движению машины. В свете фонарей медленно уползает назад и вверх город, до невозможности старинный, изукрашенный, как с открытки «На добрую память о Новой Англии».
- Это ведь почти всё он отстроил, - Далия кивает на очередной особняк, что они проезжают — раньше в этих развалинах сложно было различить античный стиль колонистов. - Когда к нам повалили приезжие, знаешь, сначала все были очень недовольны. Старожилы до сих пор стараются не встречаться с приезжим. Но потом мама вышла за Дэниела... Я сейчас живу там, в новостройках, - она небрежно кивает назад, - а они, конечно, всё там же, в нашем старом доме.
Она поворачивает голову с внезапной быстротой, прицельно смотрит на брата. В свете фонарей назад проплывает здание местной церкви готических очертаний, с непривычными перевивами на фасаде. Креста нет.
- Ты остановишься у меня, Эли? - почти требовательно и в то же время умоляюще повторяет она. - Море оттуда не видно, но я езжу к нему каждую ночь. Вот как сейчас.
Невидимое в ночи море начинает дышать им навстречу, как невообразимых размеров зверь, как родные объятия, мерно, зовуще, гипнотично. Каждая капля соли в теле откликается, тянется ему навстречу, начинает шептать и переговариваться. Далия глубоко вздыхает и тормозит на границе асфальта и песка, гасит фары, и море вспыхивает мириадом серебристых огоньков, дрожащей лунной дорожкой. Вдали возвышается тёмная громада Чёртова рифа.

♫ Robert Wyatt - Sea Song

Фары высвечивали узкую дорожку впереди, отбирали внимание, и почти не бросалось в глаза, что окна особняков оставались в основном неосвещёнными — как будто жители ушли гулять, пользуясь тем, что жара чуть-чуть отпустила; лишь кое-где с той стороны тёмных стёкол к ним приникали необычно блестящие глаза. Радио приглушённо мурлыкало любимые песни, знакомые с детства, с пластинок, уже тогда ужасно ветхих, поцарапанных, любимых, перемежаясь обращением диджея: «Оставайтесь с нами. Море ждёт», и в радиорубке ему отдавалось мягко шелестящее эхо.
Сейчас, между ними двоими, в полутьме салона, пахнущего бензином, и морем, и сладкой клубничной отдушкой, когда их локти под влажноватыми от пота рукавами почти соприкасаются, и луна поёт свою песню над головой, непреодолимые стены, стоящие между людьми, которые между ними и так были не более чем дырявыми штакетниками, истаивают как дым, и Далия чувствует одиночество, переполняющее его, эту оторванность, эту исключённость, эту боль, порождённую долгим, долгим принуждением жить в жестоком сне. Эта темнота, такая живая, такая невыносимая проникает в неё, стискивает сердце. Не отрывая глаз от дороги, Далия одним метким движением ловит его руку, прижимает к тёплой щеке.
- Ты дома, Эли, - говорит она с нажимом. - Ты дома здесь. Я...
Через булькающие помехи прорывается неожиданно чёткий голос радиопроповедника:
- ...Когда же приидет Сын Человеческий во славе Своей и все святые ангелы с Ним, тогда сядет на морском престоле славы Своей...
- Я без тебя как будто спала. С того самого дня, - она не отрывает глаз от дороги, и голос лишён интонаций бурного откровения, но внутри неё всё содрогается. Она чувствует себя существом с полупрозрачной кожей, нежным и вздрагивающим. - Неважно, кто чего будет ждать, какая разница? Это твой дом, понимаешь? Рядом со мной. Нам нельзя разделяться, ты же чувствуешь?

Наконец-то.
Она знает, как нужно Эли к морю. Ведь её тянет к нему каждый день, как иначе? Здесь нет освещения, но геометрия берега, где перемежаются обрывы и размашистые плоскости, интуитивно знакома им, ощущается как  первое, что они помнят, как часть самое себя. Даже во тьме она проникает в них, перестраивая дыхание и углы между позвонками — тела распахиваются навстречу океану. Пахнущая солью и клубникой («вы должны выбрать свой аромат, ведь вкус этого поцелуя ваш ухажёр запомнит на всю жизнь») «пагода» виднеется размытым светлым призраком, радио гипнотично напевает «Морскую песню», хотя на самом деле роковая доза ещё не принята, и Уайатт ещё не выпал в окно — возможно, спутав небо с морем, кто знает — но песня звучит на волне Инсмута, вероятно, звучит всегда. Далия поворачивает ключ, разувается и шагает следом за Эли, когда сонный мир содрогается.

Она чувствует себя так, будто её мягко ударили по затылку. Звуки исчезли, исчез верх и низ, осталось лишь бессветное небытие и слепящие вспышки во тьме под веками; нет, это зарницы над Чёртовым рифом. Что-то тёплое поползло по губам. Персеиды сыпались в воду, стеная и плача, и подводные голоса в голубовато-зелёных покоях тянули вибрирующие ноющие хоралы, от которых мучительно тянуло в голове, точно какое-то существо пыталось прорваться на волю; небо вздрагивало, ссыпая новые и новые пригоршни звёзд, пытаясь откупиться этим судорожным приношением. Множество инсмутцев, давно изменившихся, вот уже четыре десятка лет коротающих свою неприемлемую, недопустимую вечность в секретных водяных тюрьмах, разом поднимают приплюснутые головы к забранному решёткой небу, заставляя охрану судорожно хвататься за оружие. Причудливые рыбы в океанических глубинах распахивали человечьи глаза.
Элайджа коснулся воды.

Мгновение пришло и ушло; Далия моргнула, растерянно улыбнулась, стёрла рукой тонкую струйку крови из носа.
- Погоди, Эли, я с тобой! - торопливо сказала она и засмеялась тепло. - Морская вода никогда не жжёт, это же море! Оно уже говорит с тобой? Ты слышишь?
Был отлив, и пах он как отлив — знакомый живой запах, проникший к ним под кожу с раннего детства: влажная соль, водоросли, морская жизнь и смерть. Мама в зелёных рыбацких сапогах осторожно откапывает мягких ракушек одну за другой, как картофельную грядку. Живая тяжесть как будто чуть ворочается в ладони, источая острый, прохладный запах моря. На хрупких створках красивые концентрические круги, Далия любит водить по этим бороздкам маленьким пальцем, сличать их с папиллярными узорами — своими и брата; такие же круги намалёваны краской на кривом грубом столе из плавника, который стоял тут же, на берегу, всегда. Круги, и утягивающие орнаменты, и всякие картинки, от которых кружится голова, подёргиваются руки и ноги; мама говорила, раньше такие символы вырезали в камне, но в те годы, когда поставили стол, не осталось никого, кто умел бы такое сделать, поэтому его разрисовали, как смогли. Теперь здесь снова стоял каменный, массивный, невидимый в темноте (Далия знала, что на нём обязательно бывают огарки свечей).
- Конечно, действующая, - по голосу было слышно, что Далия улыбается. - Мама там по-прежнему у них всем заведует. Как всегда. Помнишь? Но я туда не хожу. Знаешь, мы... мы очень поссорились, когда ты уехал. Она не должна была... позволять тебя увезти.
Церковь действительно действовала, и прямо сейчас была набита инсмутцами. На склонах холмов, вдалеке, тоже горели костры. Но здесь было тихо.
Далия расстегнула форменную блузку и бросила её туда, куда обычно сбрасывала одежду перед купаниями — на старый каменный стол, за которым никогда не ели. Несмотря на лёгкий бриз, воздух всё ещё был разогретым, тяжёлым, и раздевание не приносило облегчения.
- Я обязательно приезжаю сюда поплавать после работы, - говорит Далия, стягивая юбку. - Не могу уснуть, если не притронусь к воде. Помнишь, как мы купались?
Она сбросила бельё, осторожно сняла через голову цепочку с сердечком, положила поверх одежды. Лунный свет засеребрился, замерцал на теле, точно на крошечных чешуйках. Далия чувствовала себя так естественно, как никогда в своей взрослой жизни.
Она пошла к Эли. 
- С тех пор я чувствовала, как будто меня разорвали пополам — каждый день. Я... не жила без тебя, знаешь?
Далия погладила его по руке, по плечу, как будто не могла оторваться. Чуть помедлив, её пальцы коснулись цепочки.
- Сними его, - глуховато сказала Далия. - Ты же хочешь окунуться?