Ему хотелось бы, чтобы они пожалели, что не убили его.
Кэс щурится, глядя на горящий факел. Его главное развлечение в тюрьме — рассматривать этот факел, которому не дают погаснуть, видимо, из суеверных соображений, что в темноте ему будет проще сбежать. И наверное, руки за спиной они ему связали по той же причине. Как же мало они знают о таких, как он. Но их знаний достаточно, чтобы посадить его в такую клетку, как эта. Чудесно выкованная, которую он осмотрел настолько детально, насколько позволяло его положение, еще в первый день плена. Их кузнец постарался на славу. Неожиданно для такой глуши.

Но ничего не изменит. Он должен выбраться отсюда, как только представится возможность. Выполнить задание. А потом — он надеется — приведет сюда армию, чтобы принести жертву в Ее честь. Он надеется, что Минтара разрешит ему принять участие. Ему хотелось бы лично снести рогатую голову их предводителя. И возложить на Ее алтарь.
Так будет хорошо.
Он прикрывает глаза.

Когда у дверей тюрьмы раздаются голоса и скрежет засова, Кэс не поднимается с каменного пола. Даже не двигается. Нет смысла. Его освобождение придет с криками страха и звоном стали, а раз голоса за стеной такие же радостные и оживленные, как и всегда, значит, его снова будут допрашивать.
Он и пальцем не пошевелит ради тифлингов и друидов.

Но это не те и не другие. На мгновение ему даже кажется, что он обознался в свете факелов. Женщина дроу. Здесь. В окружении какого-то сброда.
Внутри поднимается смятение, но быстро угасает, стоит только личинкам вступить в ментальный контакт. Паразит в его голове радостно сжимается и разжимается, торжествующе. Кэс впрочем, не настолько наивен, чтобы радоваться раньше времени. И все же его судьба весьма его интересует. Он не отводит взгляда от женщины, пытаясь понять, кто она. Какое ее место в иерархии культа? Пришла от Минтары?

— Верная, — говорит он, а потом переходит на язык эльфов Андердарка. — Ты пришла решить мою судьбу?

Он говорит осторожно. Он хорошо понимает, что пленник, который может рассказать тайны культа, опасен. Так бы он сам рассуждал, так бы он поступил. Избавился от опасности, любой ценой.
Но план ему не совсем понятен. Прийти сюда в открытую. Пройти среди тифлингов. Почему не поручить такую задачу гоблину?

Хочется задать больше вопросов, но он решает подождать. Ей может не понравиться.

Элисанд.
Он не может вспомнить этого имени, но первое, что приходит ему на ум — темнота подземных пещер — вспыхивает и гаснет в сознании, точно очередная искра от факела, от которой остается только яркое пятно на оборотной стороне век. Кэс отпускает эту мысль и тут же забывает. Она назвала свое имя, а большего ему и не надо — на того, кого собираются убить, приветствием не размениваются. Значит, его судьба не решена.

Кто ты, Элисанд, хочет спросить он, но не успевает. Она поднимает над головой странный предмет, покрытый рунами, от которого исходит слабое свечение, и Кэс замирает, не в силах отвести взгляд. Он сразу узнает его, хоть и никогда прежде не видел, и сердце наполняется удовлетворением и радостью.
— Ты нашла его, — с благоговением говорит он. Этот предмет говорит о ней больше, чем какое-либо имя. Перед ним — будущая Избранная Ее, которая удостоится места рядом с другими тремя. Какая честь.

Кэс переводит взгляд с реликвии на Элисанд. Она смотрит на него устало и выжидающе, и прежде, чем Кэс успевает спросить, какую службу ей может сослужить его меч, внутри его головы что-то необратимо ломается. Кэс наклоняется и трясет головой, пытаясь отогнать морок, личинка отчаянно сжимается, не в силах вернуть контроль, пока кто-то беспощадно и неотвратимо выдергивает его из блаженного небытия и пробуждает его обратно к жизни, и все возвращается ему — и Андердарк, и поверхность, и убийства, и предательства, и высоченные стены Лунных башен, и глаза дочери рода Бэнр, и боль в правой глазнице.

Несколько мучительных секунд Кэсу нужно, чтобы освоиться, вспомнить все, что произошло, и внутренне содрогнуться от отвращения ко всему, что было сделано — его руками, но не по его желанию. Убить тифлингов? Их жизни все еще ему безразличны. Но вот покинуть Подземье, позволить гоблинской жрице поставить на нем клеймо, принести присягу иной богине, кроме Ллос. За меньшие провинности его ожидала бы казнь.

Кто знает, может за его казнью и пришла сюда эта эльфийка. Убийство ренегата — угодное Ллос дело. Особенно ренегата-мужчины.

Он опирается плечом на стену, чтобы дать себе опору, и поднимается на ноги. Связанные за спиной руки ноют. Он делает шаг вперед, всматриваясь в лицо женщины.

— Кэсслин из рода Эскавирр, четвертый сын двенадцатого дома Мензоберранзана, — он отвечает вежливо, но не подобострастно, пока взгляд скользит по ее спутникам. Эльф с поверхности. Полукровка. Странная компания. Он возвращает взгляд к лицу Элисанд, глядя ей прямо в глаза и рискуя навлечь на себя ее гнев за такую наглость. — Ты принадлежишь к дому Бэнр?

Он плохо помнит сами башни, но точно знает — туда его привела Минтара. И с ней было еще несколько ее родичей. Возможно, эта Элисанд — тоже одна из дочерей матриарха.
Если так, то затеянные старой хитрой паучихой игры лежат вне пределов его понимания — потому что интриги Мензоберранзана за пределы самого Мензоберранзана не выходят и уж точно не включают в себя отречение от Ллос или заключение союза с низшими народами. Это богохульство, которое Паучиха никогда не простит.
И за меньшее их ожидает казнь.

На мгновение холодное лицо Элисанд преображаются, и Кэс видит неприкрытую ярость. Ярость, которая в таких случаях почти всегда сопровождается болью. И он внутренне готовится к этой боли, к тому, чтобы принять эту боль с достоинством — не умолять, когда она заставит своего эльфа открыть клетку и вытащить его отсюда, чтобы она могла залить его кровью песчаный пол тюрьмы, и не кричать. Тифлинги несколько раз били его, допрашивая о лагере гоблинов. Им он ничего не сказал. Но они и не знали, как причинять настоящую боль.

Она, он уверен, знает.

И все же она ничего не делает. Сдерживается. Кэсу везет — если бы за наглость ему каждый раз платили холодным тоном, на нем было бы гораздо меньше шрамов. Больше искушать судьбу он не хочет и отводит взгляд на ее руку с артефактом. Но ненадолго — Кэс цепляется за слово “пока”, и неосторожно вскидывает взгляд на ее лицо снова, пытаясь понять, что это значит. Означает ли это, что ему дадут возможность задать свои вопросы? Или выпустят.

Он успевает заметить, как она переглядывается с эльфом. Тот все еще держит свой кинжал, а когда встречает взгляд Кэса, смотрит враждебно. В свете факела его глаза кажутся красными, как у его народа, но больше ничего общего между ними нет, и Кэс уверен, что единственная милость, которую Ллос могла оказать ему — милость холодной стали. Кэс не отводит взгляда от эльфа, разминая запястья за спиной.
Жалкое создание, которому она оказывает слишком большую честь. Кэсу интересно, управляет ли она эльфом мысленно, так же, как Минтара управляла им, но отбрасывает эту идею.

Если бы она могла, она бы уже выпотрошила его мозг, но вместо этого она продолжает разговаривать с ним. И даже отвечает на его вопрос, чем окончательно его удивляет.

Что это, торг? Она настолько в отчаянном положении? Ему все больше хочется понять, кто такая эта Элисанд, и Кэс снова всматривается в ее лицо, пытаясь вспомнить. Имя звучит знакомо. Или нет. Возможно, он не знает. Возможно, личинка в его мозгу что-то повредила. Неважно.

Кэс облизывает пересохшие губы. Если не знает, сколько здесь дроу, вряд ли была у Минтары. Выбор не из лучших. Бэнры — могущественная семья, с которой ему не хотелось бы начинать вражду. В то же время Минтара вышла из-под покровительства Ллос, как и он сам, когда она подсадила ему эту личинку. Как и все остальные дроу в окрестностях. Кэс взвешивает и решает, что не хотел бы навлечь на себя еще большую немилость Паучихи, покрывая тех, кто в любом случае заслуживает наказания.

— Отступница, — говорит он на языке эльфов Андердарка, а потом переходит на всеобщий. — Минтара Бэнр. С ней двое. Если она не привела больше за это время.

Он колеблется, не сразу решаясь зайти дальше.

— Ты ведь не одна из них. Выпусти меня. Я хочу искупить все, что сделал.

В памяти всплывают тучи, в которых тонет вершина башни. Все, что он сделал, он сделал не по своей воле, но вина на нем. Ллос безразлично, почему. Ему придется постараться, чтобы эта стерва приняла его обратно, и желательно, пролить много крови.

Кэс делает еще шаг, ближе к прутьям решетки, и эльф предостерегающе наставляет на него кинжал. Кэс замирает.

— Отдай мне мой меч, если хочешь моей крови, faerie, — говорит он эльфу тихо, но зло.

Кэс мог бы поспорить. Этот эльф, Астарион, явно не прочь поточить свой кинжал об его внутренности. И если бы у Кэса не были связаны руки, он бы предложил ему попытаться. И с удовольствием показал бы, как это делается — на самом эльфе.

К сожалению, тому хватает мозгов слушаться свою хозяйку. А жаль. Кэс провожает его взглядом,

Предводители гоблинов. Такие же жалкие, как их армия. Из них проблемой может стать только Минтара. Кэс хмурится на мгновение, потом отбрасывает эту мысль. Она предала Ллос и уже обречена. Хоть она и кровь Бэнр, предательство приближенных бьет сильнее, и едва ли Паучиха захочет простить ее. А вот его за такую услугу — вполне может.

Об остальных нечего и говорить. Хобгоблин и гоблинская жрица командуют армией наравне с дроу — смехотворно. Будь он в себе, их бы там уже не было.
Но он сможет поквитаться.

Кэс облизывает губы, глядя на Элисанд. Она рассматривает его своими светлыми глазами — слишком светлыми для жрицы Ллос — ожидая ответа. Ему остается только согласиться. Какая хорошая сделка, со всех сторон выгодная для него, и, по всей видимости, для нее. Настолько выгодная, что где-нибудь наверняка будет подвох. Но важно ли это сейчас. Если она захочет убить его после, ему следует быть настороже, но со своим мечом и доспехом ему будет проще защититься, чем сидя в клетке.

— Я помогу вам, — говорит Кэс. Переводит взгляд на эльфа, на полукровку за спиной Элисанд и ухмыляется. Он предпочел бы, чтобы рядом с ними были только дроу. Но в такой ситуации выбирать не приходится. Ей, наверно, тоже.

Его выпускают почти сразу же. Кэс не может не удивиться тому, что тифлинги так охотно слушают дроу. Союзников она выбирает так же плохо, как и Минтара. Но не ему, вынужденному отступнику, воротить нос от помощи. Кровь абсолютистов — вот что для него важно. А если Ллос запросит и кровь тифлингов… вряд ли она станет возражать.

Прежде, чем он надевает доспех, к нему подходит полукровка. Кэс хмурится непонимающе, но не отступает. Она дотрагивается до его руки и читает короткое заклинание, и лишь когда пропадает боль в ушибах и порезах, Кэс понимает, что перед ним — клерик. Он внимательно рассматривает ее, игнорируя враждебный взгляд. Жриц на поверхности почитают не так, как в Мензоберранзане, но их уважают. Он кивает ей, не желая настраивать ее против себя.

— Спасибо, — говорит он полукровке. Потом надевает доспех. Элисанд терпеливо ждет его, а когда он заканчивает, они выдвигаются из лагеря тифлингов. Они провожают его враждебными взглядами, но подойти не решаются. И правильно делают.
Он вопросительно смотрит на Элисанд и начинает говорить, только когда она кивает:

— Какой план?

Гоблинский лагерь в разрушенном святилище какой-то надземной богини ощущается до боли знакомым местом. Кэс пытается понять, сколько времени он здесь провел, но хотя воспоминания кажутся четкими, все они сплелись в один день. Или каждый день был похож на предыдущий.

Он с брезгливым отвращением проходит мимо гоблинов, которые ошибочно принимают их за равных себе, и Кэс подыгрывает, молча провожает их взглядами, хотя больше всего ему хочется преподать им такой урок почтительности, который выжившие запомнили бы на всю жизнь. Когда гоблинша-стражница дерзит Элисанд, он бросает на нее короткий и острый взгляд, но та разбирается сама, используя способности личинки. Ему интересно, почему именно так, если она могла просто пригрозить. Но Кэс не задает вопросов. Он вообще больше смотрит и слушает.

В святилище вонь гоблинов еще сильнее. Именно она, а не ощущение сомкнувшегося над головой свода, возвращает Кэса обратно в тот день, когда Минтара впервые привела его сюда. Он осматривается, вспоминая

— Нам не нужно вступать в открытый бой, — говорит он негромко, переводя взгляд с
эльфа на полукровку, затем на Элисанд. — Святилище достаточно большое, и в нем достаточно укромных мест, чтобы убивать их исподтишка. Главное не подпускать их к сигнальным барабанам, — он указывает взглядом на один в углу комнаты.

Некоторое время они осматриваются, прежде чем жрица замечает в пыточной новое лицо. Этого человека Кэс не помнит. Не исключено, что он не единственный дроу, которого лишилась Минтара, и вот почему она позвала человека делать грязную работу. Кэс перехватывает взгляд Элисанд, кивает.

Гоблины подобострастно удирают — чем ближе к Минтаре, тем лучше у них манеры, а может, кто-то помнит Кэса. Он входит в каморку, пытаясь привыкнуть к запаху запекшейся крови, просочившейся в щели каменного пола. Белокожий мужчина, склонившись у дальней стены, стегает себя плетью, оставляя свежие рубцы поверх старых, еще незаживших, и от этого звука у Кэса судорогой сводит мышцы плеч. Он делает несколько быстрых шагов внутрь, намереваясь перехватить руку мужчины, но тот замечает их прежде и выпрямляется.

— Приветствую тебя, дитя, — говорит он торжественно, и Кэса внутренне передергивает от этого снисходительного обращения. — Вы пришли сюда помочь с пленником?

— Эльф еще не раскололся? — спрашивает Кэс небрежным тоном. Если они не убили этого Хальсина, значит, это добрая весть. Человек в шипастой робе непонимающе хмурится, а потом лицо его светлеет.

— Эльф? Ах, этот. Сейчас мы работаем с человеком, — он кивает куда-то вглубь комнат, откуда виден свет чадящих факелов. — Я пытаюсь научить гоблинов тонкому искусству боли, но вы знаете гоблинов. Они существа… неискушенные и прямолинейные.

Кэс молча кивает. Он помнит, какие гоблины. А работу более искушенных мастеров боли он неоднократно испытывал на своей шкуре.

Приняв его молчание за интерес, человек продолжает:

— Вы же — совсем другое дело. Я хотел бы предложить вам кое-что. Известно ли вам о том, кто такая Ловиатар?

Кэс косится на остальных. Полукровка хмурится, но кажется, ей это имя знакомо. И эльфу. Кэс вопросительно смотрит на человека, и пока тот объясняет, кто же такая богиня боли и чем занимаются ее последователи, он начинает понимать, к чему тот клонит и какое предложение намерен сделать. И не ошибается.

— Ты обязана это сделать, — с восторгом говорит эльф Элисанд. — Я хочу это увидеть!

На эту наглость Кэс испытывает острое желание оставить зубы эльфа в этой стене, но Элисанд, кажется, всерьез рассматривает это предложение. Кэс качает головой и подходит ближе к ней. Это не может быть всерьез. Он бы взял ее за плечи и хорошенько встряхнул, но он не решается, и потому просто сжимает ладонь и разжимает.

— Элисанд, — говорит он тихо, но яростно. — Ты не обязана унижаться перед ним. Мы прекрасно обойдемся. Без. Этого. Благословения.

Кэс не пытается упорствовать, но наблюдает со своего места за жрецом Ловиатар настороженно. В Андердарке мужчина поднимает руку на женщину только в смертельной битве, после которой не должно остаться свидетелей и слухов, но очевидно, что на поверхности все устроено по-другому. Кэс скользит взглядом по обнаженной спине Элисанд и отводит глаза, прежде чем успевает рассмотреть в подробностях ее задницу и ее белье.

Жрец Ловиатар начинает свое дело, и между хриплым дыханием Элисанд и хлюпающим звуком, с которым плеть рассекает ее кожу, Кэс теряет счет времени. Он прижимается спиной к каменной стене, не чувствуя своего тела. Секунды тянутся бесконечно долго, разбитые только комментариями их спутников, которые ненадолго возвращают его обратно, когда полукровка одобрительно комментирует технику Абдирака. Его не удивляет, что она искушена в подобном ремесле — он и сам не раз выступал в роли мучителя и даже находил наслаждение в малой толике доступной ему власти причинять боль, а не принимать ее.

Это не тот случай. Глядя на жреца, Кэс чувствует, как у него начинает болеть запястье – фантомной ноющей болью. Он хотел бы использовать эту боль по назначению, со стыдом, ненавистью, но также наслаждением — ко многим женщинам его же собственного клана. Но Элисанд он не представляет среди них. Она еще этого не заслужила. Но заслужит. Однажды непременно заслужит.

Кэс дожидается, пока рука Абдирака не опускается в последний раз. Он переводит взгляд на Элисанд и теперь уже не отводит — смотрит, как она устало идет от стены, как натягивает одежду. Как с ней перешептывается Астарион, а потом бросает на него короткий взгляд, наполненный таким насмешливым пониманием, как будто этот эльф что-то знает о том, что происходит у него в голове. Впервые за долгое время Кэсу не хочется ударить его. Просто чтобы он убрался подальше. Он провожает эльфа и полукровку взглядом, а потом приближается к Элисанд.

— Могу я помочь?

Кэс опускается на корточки перед ней не решаясь сесть рядом на скамью, и протягивает ей целебное зелье. Вблизи она кажется утомленной, а вовсе не изможденной — такой, как бывает сытая довольная кошка.

Слишком невероятно, чтобы быть правдой. И все же есть в ее взгляде расслабленная мечтательность, которую сложно с чем-то спутать. Кэс медлит, а потом одним движением перебирается на скамью рядом с ней.

— Я сломал бы ему пальцы, если бы ты приказала мне, — говорит Кэс негромко, наблюдая за жрецом издалека. — Но тебе ведь это понравилось?

Кэс усмехается и качает головой. Его не удивляет, что Элисанд просто признает, что ей понравилось то, что с ней сделал этот жрец. В конце концов, кто он такой, чтобы для нее имело хоть какое-то значение, что он думает об этом. Но забавно, что она наклоняется ближе и смотрит на него с любопытством — беззлобным, довольным любопытством насытившегося зверя, который может позволить своей мелкой добыче пройти мимо. На этот раз.

В Подземье таких почти не бывает. Элисанд обманчиво мягкая и такая спокойная, как поверхность подземных озер, которые могут оказаться смертельными, если хотя бы на миг поверить безмятежной глади воды. Что, надо признать, по-своему завораживает. Ее лицо близко, и ему хочется прикоснуться к ней, изучить пальцами гладкость ее кожи. Может быть, не только пальцами.

Будь они в другом месте, он бы озвучил свое желание. Не здесь, под звуки кричащего в соседней комнате пленника и хохот гоблинов. У них есть дело, а где-то в глубине храма надземной богини скрывается женщина, которой он хочет отплатить за все. Кэс не хочет смешивать жажду мести и влечение. Он отстраняется от нее.

— Я не собираюсь ломать игрушку, которая тебе нравится, — он ухмыляется, глядя в ее светлые глаза. — Если тебя совершенно не беспокоит, что он поднял на тебя руку и ушел без наказания, то меня это устраивает вполне.

Он пожимает плечами и отводит взгляд на горящие факелы под потолком. То, что она говорит, неприятно царапает внутри. Потому что, в конечном итоге, он крепко привязан к воле чудесного артефакта среди ее вещей, и делать все, что посчитает нужным, он просто не может. Интересно другое — почему вместо того, чтобы просто запретить ему, она тратит время на то, чтобы объяснить ему, как все устроено. Лжет о том, как не собирается приказывать. Или не лжет.

Кэс сжимает зубы и поднимается со скамьи. Делает несколько шагов вперед и потом назад. Может быть, стоит сломать пальцы Абдираку. Может быть, это поможет ему ощутить себя снова на своем месте после того, как она сказала то, что сказала. Он останавливается рядом со скамьей, глядя на нее сверху вниз. Задерживает взгляд.

— Я благодарен тебе за щедрость, — негромко говорит он наконец. — За разрешение делать то, что я захочу. Обязательно им воспользуюсь.

Он говорит мягко и негромко, и эта мягкость вся насквозь фальшивая, как и ее слова ранее. Что ж, раз она хочет так, то будет так.

Когда-то костры, зажженные в темноте, больно резали ему глаза, но Кэс уже достаточно времени провел в дымном прохладном сумраке старого храма, где гоблины разбили свой лагерь, а потом в плену, и уже почти не щурится на дрожащее пламя факелов. Но держаться от них предпочитает подальше, выбирая укромные и темные места. Элисанд и остальные, кажется, считают себя в безопасности, но Кэс — другое дело. Несмотря на то, что он помог спасти рощу от гоблинов, а faerie — из темницы, никто из тифлингов не забыл, что он пришел сюда на стороне Минтары убивать их. И сам Кэс тоже не забыл время, проведенное в здешнем плену.

Кэс находит непочатую бутылку и пьет в одиночестве, издалека наблюдая за обстановкой. Кажется, что тифлинги очень быстро забыли, как друиды были готовы изгнать их из рощи, а лидер друидов простил и пощадил ту, что получила власть в его отсутствие. Если бы жрица Ллос поступила так же, как Кага, ее останки еще до заката украшали бы рощу в назидание остальным. Но друид выбрал простить ее. Кэс не может решить, это верх глупости или верх хитрости. Он не исключает, что законы этого мира действуют как-то иначе, и Кага еще получит свое наказание, просто оно не будет предназначено для чужих глаз.

Иначе это глупость, непростительная даже для наземных эльфов.

Хотя в общем и целом благополучие дома Халсина его не волнует. Если повезет, они покинут эти земли уже завтра.

Кэс находит взглядом светлую голову Элисанд, наблюдает за ней, пока она не поворачивается в его сторону и не встречается с ним взглядом. Кэс отпивает еще и подвигается, когда она подходит к нему и садится рядом на мягкую траву.

—— Абсолютно мерзкая настойка, от которой пахнет травой, — честно признается он, протягивая ей бутыль. — Что-то из запасов друидов. Но получше вина.

Он наблюдает, как она пьет, как морщится, возвращая ему бутыль. Кэс снова отпивает.

— Я надеюсь, что это не последняя с ней встреча. Я должен найти ее. Если меня не прикончит личинка, меня прикончит Ллос. Матриарх пошлет за мной своих людей. Если еще этого не сделала.

Он ухмыляется и отпивает еще вина. Даже головы Минтары Бэнр может оказаться недостаточно. Она может купить ему только легкую смерть.

А хочется жить.

Мысль эта ему не нравится.

— Придется приложить усилия. Твой дом примет тебя с большей радостью, — он ухмыляется ей беззлобно и отпивает еще. Ей не понравится, что он сравнивает их. Он не имеет на это права. Но ему все равно. Он всегда знал, что это случится — Мензоберранзан проглотит его, как проглотил многих других.

Просто он не думал, что это случится так скоро.

Кэс не отводит взгляда от лица Элисанд, впитывая каждую ее эмоцию. Годы жизни близ женщин его клана научили его считывать изменения настроения по малейшим признакам — те, кто не учатся быстро и на своих ошибках, заканчивают плачевно в Мензоберранзане. Недостатка в уроках у него не было, как и в учителях.

Его тело исполосовано следами мудрости, которую он не усвоил с первого раза.

И все же он затрудняется истолковать, что выражает лицо и поза Элисанд. Она кажется смущенной и даже пристыженной – эмоции, которые за всю свою жизнь он видел достаточно, и всегда у тех, кто находился на самой последней грани отчаяния. Никогда — от тех, кто был сильнее его и держал его жизнь в своих руках.

У Кэса пересыхает во рту, несмотря на вино. Уязвимость делает Элисанд привлекательной. Ему кажется, протяни он руку — и она не оттолкнет ее, и он наконец сможет потрогать ее светлую гладкую кожу.

Кэс не двигается, и чем быстрее колотится его сердце, тем сильнее нарастает его ярость, пока он наконец не наклоняется к ней ближе.

— Ты предательница, — говорит он негромко. — Любой дроу из Мензоберранзана почтет за честь и служение снять твою голову и принести ее жрицам Ллос. И будет прав.

Он усмехается, глядя в холодные глаза Элисанд. Ему плевать на Паучью Королеву. Плевать на то, чего хотят стервы, которых он ненавидит всей душой. Сильнее всего сейчас ему хочется втоптать в грязь эту высокомерную эльфийку, напомнить ей о том, чего стоит ее выбор и последствия, которые она примет однажды, пусть и не от его руки. Его ярость достаточно сильна, чтобы он не думал о последствиях собственных, не думал о том, что его слова звучат достаточно угрожающе для того, чтобы она всерьез задумалась, нужен ли ей такой член отряда. Больше того, Кэс надеется, что они так звучат — надеется, что она понимает, что он готов отбросить и те крохи милости, которые она ему оказывала, безопасность и защиту от всеобъемлющего ока Абсолют, не дремлющего в его голове.

В первые секунды это ощущается почти так же хорошо, как попытаться причинить ей боль этими руками. Кэс не двигается, рассматривая ее. Через несколько мгновений он ощущает, что одуряющий эффект его дерзости проходит — остается только горькая пустота и разочарование, которому трудно подобрать слова. Кэс сам не знает, почему чувствует это, почему не может удержаться за злость, как за спасение, единственную живительную и правдивую силу.

Он неуверенно поднимается на ноги — отвратительная настойка дает о себе знать, — и нависает над ней, держась за шершавый камень, у подножия которого она все еще сидит. Убьет его? Накажет? Сначала запытает, потом убьет?

Выбор велик, а он слишком пьян, чтобы думать ясно.

Элисанд совершенно не злится на него, и Кэс чувствует, как последние крохи самообладания утекают сквозь пальцы, и он допивает остатки дрянной настойки и отбрасывает бутыль в сторону. Выпивка не заглушает отчаяния, которое поднимается к горлу вместе с таким знакомым чувством бессилия, и он сжимает в кулак ладонь, так что ногти впиваются в кожу.

— Мне не нужна твоя помощь, — говорит он. Она стоит слишком близко, так, что он чувствует ее дыхание на своей коже, когда она говорит. Это невыносимо: что она не злится, что она не пытается его ударить или напомнить ему его место. Только смотрит на него с вниманием и даже симпатией.

Под языком тянет уже не злостью – горечью, разочарованием, сожалением.

— Мне не нужна твоя помощь, — повторяет он. — И твоя голова мне не нужна.

Он жалеет о том, что говорит это, в ту же минуту, как эти слова звучат — тихие, страшные, страшнее всего, что он сказал в эту ночь. На него накатывает тяжелое осознание — он уже не заберет их обратно. Притворится, но уже не заберет, а значит, прощения не будет.

Он отступает от нее на шаг и трет пальцами лицо. Он не хотел делать этот выбор – и если бы она убила его, если бы она его не освободила, если бы не оказалась отступницей, было бы проще. Слишком хорошо, чтобы быть правдой, подумал он тогда, и не ошибся.

— Наслаждайся, — говорит он ей. — Твоя голова будет дольше на плечах, чем моя.

***
[Андердарк]

Кэс прислушивается к обманчиво сонной тишине Подземья, в которой нет привычных для поверхности шелеста ветра в древесных кронах или плеска реки. Только темнота и неслышное почти сияние грибов, освещающих вечный подземный сумрак. Здесь опаснее, чем на поверхности — Подземье никогда не спит, и его бархатная тишина всегда готова смениться скрежетом когтей по каменному склону скалы, дыханием зверя, затаившегося в темноте. Здесь ему странным образом привычнее — и пусть он не скучал, но это единственное место, где он может жить.

Поодаль от лагеря он находит ее и, помедлив, подходит ближе. За спиной у Элисанд сияет мягким неярким светом зачарованный меч Фалар Алувэ, тонкий и убийственный. Непохожий на любое оружие, которое им может даровать Ллос.

Она даже не скрывает, кто она такая.

— Где-то там находится Мензоберранзан, — говорит он. Лучше было бы не упоминать их родину здесь, в Подземье, где и так слишком много вещей, напоминающих о доме. С того разговора на празднике в роще они не разговаривали больше ни о клане, который она оставила, ни о Ллос, которой она больше не поклоняется. И все же здесь, в Подземье, Паучиха сильнее всего. Держит его яйца в своей руке. Фигурально выражаясь. И ей стоит беспокоиться.

Он дожидается, пока Элисанд не обернется к нему и ее светлые глаза не встретятся с его.

— Тебе небезопасно там, где есть другие дроу. Там, куда мы отправимся, — он кивает в сторону озера, за которым находится крепость, о которой предупреждали и микониды, и дуэргары. — Если они поймут, кто ты, то, скорее всего, попытаются тебя убить. Или забрать с собой. Этого им сделать никто не даст, — он ухмыляется. — Но проблем они доставят.

В темноте Подземья, разбитой только свечением грибов и растений, ему сложнее прочитать ее лицо. Но это и не нужно — хватает ее голоса. Хватает того, что она вообще с ним говорит, впервые за несколько дней.

— Действительно считаешь, что я взвешиваю свои опции? — Кэс подходит к ней ближе. Не делает попыток сократить дистанцию. Прикоснуться к ней. Он не смог бы. Не смог тогда, на празднике, и тем более не сможет сейчас — здесь, в Подземье, все обретает иной смысл, но какие-то вещи неизменны. Будь он кем-то другим, этой проблемы бы не было. Ее бы уже не было в живых.

— Если бы я собирался убить тебя, я бы уже это сделал, — вблизи ее лицо не кажется таким холодным. А сама она — не такой самоуверенной. Кэс изучает правильные, изящные черты ее лица. Она теперь дальше от него, чем трон Мензоберранзана — от его безымянного дома. Ему следовало бы вернуть ей ее холодное презрение, но вблизи ее губы кажутся мягкими и теплыми. А ее кожа — гладкой и приятной на ощупь.

Кэс переводит взгляд на ее светлые глаза. Наверняка поняла, о чем он думает. Пусть. Ему не хочется лишиться жизни из-за нее. И не хочется лишиться жизни, выполняя заветы Ллос. Куда ни обернись, победителем он не выйдет.

— Я понимаю, что и ты не трогаешь меня пока что. Хотя меч твоей богини отлично подходит, чтобы убивать тех, кто поклоняется Ллос.

Кэс хрипло и коротко смеется.

— Я хочу прожить еще те несколько дней, что мы будем добираться до Башен. Богиням не нужны союзники, а мне нужны. Так что они потерпят.

Он всматривается в ее лицо и придвигается еще чуть ближе, сокращая дистанцию, но все еще не прикасаясь к ней.

Он не ожидает первого удара — до смешного слабого, удара воина, который привык использовать другое оружие, и потому не слишком искушен в рукопашном бою. Он не сопротивляется, дает ей толкнуть его еще раз, позволяя себе отступить, амортизируя ее удар. Когда она хватается за перевязь меча, он ловит ее запястья, сжимает их достаточно сильно, чтобы она не могла вырваться, но не пытаясь навредить ей. Несколько секунд он держит ее, пока она пытается высвободиться из его хватки, а потом он делает шаг к ней, и она отступает до тех пор, пока не упирается спиной в камень скалы. Кэс знает, что физически сильнее ее. И она знает. Поэтому держится настороже. На случай, если она все-таки настроена серьезно.

Его не злит, что она нападает на него. Это даже и нападением-то смехотворно называть — если бы она хотела настоящего боя, она бы сразу достала свой меч, и первая кровь уже пролилась бы на эту землю, привычную к постоянному циклу убийств в мире дроу. Но Элисанд не пытается убить его, всего лишь срывает на нем свою фрустрацию, и мысль о том, что он настолько разозлил эту холодную невозмутимую эльфийку, ему нравится, при всей ее потенциальной опасности.

Он не скрывает своей торжествующей ухмылки, прижимая ее запястья к шершавой каменной скале. Зажимает коленом ее ногу, почти не оставляя возможности вырваться.

— Успокойся, — он говорит негромко и размеренно, так, как он говорил бы с нервным животным, которое можно успокоить звуком голоса и интонациями. — Не хочу я твоей крови.

Он смотрит в ее лицо, искаженное досадой. Злости в ней мало, а он насмотрелся на злость достаточно, чтобы заметить, когда она отражается на лице других, как в зеркале. Его улыбка становится тем шире, чем холоднее взгляд ее необычных фиалковых глаз. Значит, она и правда отличается, вот только пока ему непонятно, зачем и почему. Но женщина из Мензоберранзана уже бы сняла ему голову за все, что он сказал и сделал, если бы действительно считала, что он хочет ее убить.

— Я не хочу драться с тобой, отступница. Только если ты меня вынудишь, — он становится серьезнее. — Ты мне нужна. И я нужен тебе. Прекращай.

Он отстраняется и разжимает пальцы на ее запястьях. С сожалением — он предпочел бы прижать ее к этому дереву всем телом. Вместо этого он упирается обеими руками в огромный ствол по обе стороны от нее, не давая уйти.

— Убедительно, — тянет он. — Я почти поверил. Вы, отступницы, другие. Или считаете себя таковыми. Все же ваша богиня не сильно возражает против того, чтобы пролить чью-то кровь, — он ухмыляется, чувствуя, что снова задевает чувствительную для нее тему. Сейчас она опять разозлится. — Всего лишь другие правила, Элисанд. Другие правила для того, чтобы сделать все то же самое.

Он пытается понять, в чем подвох. Зачем она это делает. Он бы не смог и не стал их принимать. Ему нет места вне Мензоберранзана, с его жестоким, но уже понятным ему укладом. Лицемерные пути обитателей поверхности ничем не лучше, и ему неясно, почему Элисанд, прямолинейная и холодная, принимает их.