Впервые отец заговорил об этом несколько месяцев назад, в далеком и снежном январе, едва только утихла кутерьма встречи Рождества и Нового года. В воздухе еще витал аромат хвои, по дому что тут, что там, мерцали зачарованные гирлянды, а любимые розовые кусты матушки были накрыты плотными капюшонами снега. Природа заботливо спрятала кусты, которым предстояло быть прекрасными цветами к весне, от жгучего мороза, что колол руки, заставлял слезиться глаза и плотнее закутываться в тяжелый мех зимних пальто. Потрясающая зима. Большая редкость для Англии — жаль, что она запомнится восемнадцатилетнему Люциусу Малфою не россыпью бриллиантовой крошки за окном с утра, не несмелой рысью любимого коня по непроторенной еще тропинки от конюшен в лес — нет. Она запомнится лишь тем, что именно этой зимой прозвучали первые слова отца, что по-настоящему затронули душу юноши и вызвали где-то внутри чувство бунта, так ему непривычное. Отец был непререкаемым авторитетом — поэтому Люциус ничего не сказал. Лишь, несмотря на недовольное фырканье коня, пришпорил его и пустил в долгий галоп по бесконечным холмам Уилтшира, испокон веков принадлежавшим Малфоям, и безнадежно оторвался от отца, решившего завести с ним разговор во время неспешной утренней прогулки. Люциус Малфой не хотел ничего слышать. Люциус Малфой не желал об этом думать.
Юноша старательно забивал любые мысли о грядущей помолвке. Все месяцы с момента того, самого первого, разговора, он всецело посвятил работе. Рвение юного Малфоя на первых ступенях министерской службы было потрясающим — дела спорились, коллеги то и дело хвалили сына за разговором с отцом — Люциус не реагировал. Холодный и отстраненный, о теме своего беспокойства он не говорил даже с безмерно любимой матерью — впрочем, она не настаивала, предпочитая, как обычно, общество книг обществу человеческому.
В стенах Малфой-мэнора редко говорили о любви, но часто говорили по-французски. Не говорили о любви отца к сыну, сына к матери, о любви мужчины и женщины, даже о любви к братьям нашим меньшим — не говорили. Это чувство словно бы не подразумевалось в отпрысках платинового рода, оно словно было бы не нужно. Говорили о доблести, о гордости, чести. О чистой крови, о чувстве общности, о том, что голубой кровью нужно гордиться. Поначалу маленький Люциус не понимал, и предпочитал слушать сказки. А потом — понял. И, тоже, как и отец — не говорил о любви. Он не был даже уверен, что был влюблен когда-то. Затерлось, забылось, уже было не важно. В конце концов, та единственная, что вызывала в душе хоть какие-то чувства — уехала, вышла замуж, предала. А предательств Малфой не прощал. Поэтому — не говорил и не думал о любви.

После января пришел февраль, февраль без писем в далекую Италию и даже без писем единственному другу здесь, в Англии. В марте проклюнулись первые листочки на любимых розовых кустах Присциллы, и Люциус, помогая ей обрезать ненужные стебли, провел с матерью впервые за несколько лет долгие пять часов — но они и словом не обмолвились о том, что не давало спать ночами. Женщина или не знала, или... Не хотела знать. Той же точки зрения придерживался и лорд Малфой. Нерешительный март. Первые бутоны апреля. Цветущий май. Назначенная дата. Конечно, причину неожиданной необходимости завтракать в Малфой-мэноре вместе с Блэками никто не называл, но все прекрасно знали. Молчаливый Сигнус и безмерно красивая Друэлла частыми гостями замка в Уилтшире не были — еще реже здесь появлялся кто-то из их дочерей. Прибыли поздно в ночь, леди тут же ушли спать, лорд Блэк пил виски с Абрахасом в библиотеке. Постелили в западном крыле, супругам — в «Людовике XIV», леди Нарциссе — в «Марии-Антуанетте» — это сказали домовики. Люциус усмехнулся. Традиция давать каждой комнате имя, да не просто имя — громкое, помпезное, нарочитое — всегда казалась ему глупостью. На завтрак с утра он не спустился. Передал записку. Извинился. Дела. На работе — заперся в кабинете и несколько часов просто смотрел в стену. Звук тикающих часов раздражал не меньше, чем раздражала бы базарная толпа в выходной день.
Чего тебе менее всего хочется, когда тебе едва исполнилось девятнадцать, и ты никого никогда не любил? Наверное, надеть кольцо на палец женщины, которую едва знаешь. Малфои не разводятся — говорил отец. Вторила ему и мать, которая никогда супруга не любила. Малфои не разводятся, и эта девушка, эта Нарцисса Блэк, прекрасный цветок увядающего сада — твой приговор до последнего вздоха. Твоего или ее — не важно. С этим надо было смириться, это нужно было осознать, в это нужно было поверить и, куда важнее — это нужно было принять. Принять, чтобы понять, как действовать дальше. Принять, чтобы понять, как с этим жить.
К вечеру наследник, все же, вернулся. Он ожидал гнева отца, но Абрахас встретил сына лишь коротким: «Ужин через полчаса. Мы и так все хотели сказать за ужином» и вот они здесь. Сидят в большом и красивом зале с витражными окнами, который испокон веков не использовался как столовая, и молчат, глядя друг на друга. Люциус Малфой и Нарцисса Блэк. Молчат, смотрят друг на друга но, в то же время, в пустоту — и слышат свой приговор. После этого — Люциус не слышал уже ничего.
Он действовал как сомнамбула — других объяснений, почему он очнулся уже тогда, когда их оставили одних на премыкающей к зале террасе, у него не было. К сожалению, за тот десяток секунд, что заняло это перемещение, Люциус не умер, не сошел с ума и не перестал быть Люциусом, и крест, что ему предстояло нести, все еще лежал рядом, напоминая о себе. Вернее, сидел. Сидел, и кажется, старался держать лицо.
Люциус стоял у парапета резной террасы, оперевшись о него рукою, согнутой в локте. В сущности — он не чувствовал ничего, кроме горького чувства разочарования, в равной доле смешанного с досадой. И в какой момент в тебе атрофировались все чувства, будущий король? Неужели в свои года ты еще не понял, что ты не волен распоряжаться своей жизнью до тех пор, пока у руля рода стоит старший Малфой, твой сильный и властный отец? На что ты надеялся, в конце концов?
Под террасой росли кусты ароматной, красивой сирени. Лиловые цветки, тронутые недавным ливнем, словно бы прятались в полутьме вечера но, стоило ветру слегка их всколыхнуть — показывались, обдавая своих зрителей сладким, слегка пьяным, ароматом. Люциус глубоко вдохнул этот запах и слегка прикрыл глаза. Поразительно, как легко даже самый простой запах может запечатлеть в твоей голове картину, которую ты, может быть, хотел бы и забыть. Через много лет, когда из принца Люциус станет королем, когда сидящая рядом Нарцисса перестанет быть лишь безмолвной статуей, с которой не связывает совершенно ничего, Люциус все равно будет помнить этот день — и этот аромат сирени, не высохшей после дождя, живой, искренней, буквально кричащей — кричащей о весне, о надежде, о новом начале и Возрождении. Возрождении, в которое Люциусу не верилось.

Предательски казалось, что все кончено. Люциус повернулся на каблуках, поправил манжеты на рубашке, сравняв швы со швами камзола. Безупречность. Перфекционизм. Четкость до остроты. Украдкой, конечно, смотрел на Нарциссу.
Юная девушка, сидящая здесь же, за столиком, накрытым к чаю, была хороша — впрочем, сказать так о ней было бы бестактно. Она была прекраснее чем всякая девушка, что могла бы оказаться на ее месте. В ней были изящество дома Розье, смешанное с фамильными, чуть мрачноватыми, чертами дома Блэков. Она взяла лучшее от родителей — и от Друэллы, чья красота была сравнима с красотой ядовитой лилии, и от Сигнуса, с легкой плавностью некоторых его черт. Она была молода, даже юна — для этого вечера ее забрали из Хогвартса, Люциус это знал. Ее кожа при взгляде напоминала молочно-белый вельвет. Как могло быть так — одна сестра — смуглая, кричащая каждой своей чертой, бросающая вызов — в то время как вторая — бледный и хрупкий гиацинт?
Да, она станет украшением дома Малфоев. Еще много веков будет, среди других дам, смотреть на потомков с портретов, запечатленная в атласе на фоне цветущего сада, с кудрями — прямо как сейчас — и в изысканyом chemise-a-la-reine, пошитом французскими кутюрье специально для того, чтобы художник смог написать картину. Как подобает леди Малфой. Как подобает леди Малфой быть украшением.
— Чаю? Неожиданно даже для себя спрашивает Люциус, чуть наклоняясь, чтобы налить чай в тонкие фарфоровые чашки. В общем и целом — ее ответ и желание не важны. Тон ее кожи и тон фарфора — практически неотличимы. К чаю подали сконы и засахаренные фиалки — глупость, но и дань австрийским корням Присциллы. А от чая пахнет малиной — но все это меркнет на фоне вечной сирени, свисающей над двумя молодыми людьми, которым следовало бы быть влюбленными — но вместо этого они совершенно, совершенно чужие.
Мастер Салазар, спаси наши души.
[nick]Lucius Malfoy[/nick][status]reflection[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/000b/e6/b0/2/802497.gif[/icon][sign]   [/sign][nm]<div class='fn'><a href='ссылка'>J.K.Rowling</a></div>[/nm][lz]<div class='lz_t'>I've never been this close. To the clouds, to the endless sadness. Or the sky is getting low. Or we've become taller from the pain.</div>[/lz]