Огни большого города — вот что помогало ей удерживаться на плаву. Толпы спешащих, оживлённых людей, хаос на автомагистралях, унизанных рекламой, увитые огнями высотки, сияющие в ночи стекляшки ресторанов и торговых центров — вся эта шумная, красочная сумятица позволяла замаскировать зияющую дыру в её душе. Все эти люди — такие разные, так занятые собой, позволяли раствориться среди них, позволяли забыть об одиночестве, о том, как она изувечена изначально, лишённая любви и поддержки, неспособная заводить и поддерживать связи...
что её ответственности всё же хватило на то, чтобы не посмотреть в лицо собственному сыну
Есть вещи, о которых мы не думаем никогда в целях самосохранения. Возможно, кому-то удаётся прожить всю жизнь без подобных мыслей; Эмма не знала. Знала лишь, что эти мысли, голодные акулы, были с ней всегда. Мама, которая от неё отказалась, бросила посреди нигде. Сын, оставленный в тюремной больнице Феникса. И множество других бросаний, без объяснений и мотиваций — вся её жизнь состояла из них: быть брошенной или сбежать, вот и весь выбор.
Или поймать тех, кто сбегает. Она превратила травму в профессию.
…Но теперь Бостон плавно уплывал в темноту вместе со всей суматохой, огнями и шумом, позволявшими никогда не думать. Оставляя Эмму в тишине наедине с вскрытым гнойником. Мальчик сидел рядом и настойчиво пытался втянуть её в разговор.
Её сын.
Плоть и кровь, сын, в лицо которому ей всё же пришлось посмотреть сегодня.

Если бы у меня был выбор, я бы ни за что не стала...
Правда?

Время от времени Эмма бросала взгляды на мальчика. Она проверяла, пристёгнут ли он. Бодр ли он. Не нужно ли что-то срочно решать, придумывать, решать вопрос. Это было так незнакомо, так ново... так пугающе... Это было то, о чём не смеешь мечтать, о потребности в чём не смеешь вспоминать, спешишь забить себе способность думать бесконечным поиском других негодных отцов и сыновей, перебором строчек на экране, на худой конец музыкой или повтором «Друзей».

- Мы не на прогулке, - слова выскакивают так легко, будто она говорит не с чужим ребёнком, контрабандой вторгшимся в её жизнь. Как будто она говорит с кем-то, кто мог бы быть её другом.
Ему десять. И он не мой ребёнок. Не мой.
- У меня есть имя, - с лёгкой обидой отозвался мальчик. - Генри.

Огромные леса Новой Англии накатывали на них шуршащими волнами. Городки и городишки пролетали островками огней и растворялись в осенней темноте. Ночь сгущалась. Если меня остановят с ним в машине, я пропала. Она знает это, но всё же не принимает единственно верное решение — не звонит в полицию. Генри смотрит на неё так жалобно, так умоляюще. Пожалуйста. Одна детская мольба, и вот она уже едет с чужим ребёнком через лес.
Я только верну его домой.
(Она доходит до того, что начинает доказывать себе, что если она обратиться в полицию, у его родителей будут неприятности, и, возможно, Генри даже окажется в системе, а виновата будет она).

Эмма почти удивлена, когда из темноты выплывает приветственный знак «Добро пожаловать в Сторибрук». Она начинала думать, что Генри морочит ей голову, чтобы задержаться с ней подольше. (Но ты не склонишь меня к киднеппингу). Город выплывает из темноты, уютный и благоустроенный, как сошедший со страниц комикса пятидесятых. Такой чистенький, с иголочки городок — как прекрасно, должно быть, в таком жить день за днём счастливой размеренной жизнью, в которой всё идёт, как должно.
Как прекрасно, должно быть, растить в нём ребёнка.

Боль привычна, но сегодня она смешивается со смиренной радостью за Генри и постепенно встающей перед ней в полный рост перспективой встретиться лицом к лицу с его родителями. По дороге они говорили о фильмах, о сказках — о чём угодно, только не о его, Генри, жизни. И вот, здрасте-пожалуйста: сын мэра. Моя мама — злая!

- Пожалуйста, не отдавай меня! Она меня не любит, только притворяется!

И вот теперь Эмма теряется. Она не знает, что это: детская фантазия или ситуация, которая требует её вмешательства (на которое она всё равно не имеет права). Она не успевает даже задуматься об этом как следует, занятая более первостепенной задачей — успокоить, утешить Генри, почему-то это оказывается важнее всего, когда дверь роскошного особняка распахивается, и женщина, красивая и элегантная, отчаянно выбегает на влажную от ночной мороси дорожку, не обращая внимание на холод и влажность, которая обязательно испортит её стильную причёску, и порывисто обнимает Генри.

Своего сына.

- Я нашёл свою настоящую маму! - упрямо восклицает мальчик и, вырвавшись, убегает в дом.

Эмма смотрит в лицо этой женщине — живущей жизнью, какой у неё никогда не было и никогда не будет. Она дорого, стильно одета и подстрижена. Она свежа и очень красива. Её лицо кажется Эмме потерянным, как будто грубость мальчика отняла у неё все силы.
Эмма чувствует, как призрак жалкой, неловкой улыбки кривит её губы. Улыбки, кричащей «я хочу, чтобы вы меня не замечали». Она не хотела ничего из этого. Не хотела ничего плохого этой женщине. Ни за что не хотела бы принести какое-то смятение в семью Генри, в его жизнь.

Она хочет поскорее исчезнуть отсюда.
И когда она доберётся до Бостона, возможно, она выпьет. А потом сможет сделать вид, что этого дня в её жизни никогда не было.
Снова.

Генри с топотом уносится прочь, и Эмма чувствует себя странно осиротевшей и потерянной (снова).
Я больше никогда его не увижу.
Как будто погас свет — мир вновь становится чёрно-белым, безвкусным, пластиково-одноразовым. Точно она смотрит на него сквозь тёмное стекло. Она успела попробовать лишь глоток иной жизни — и как теперь возвращаться к привычной?
он же плачет, кто-то должен его утешить
Она и сама почти плачет. И женщина напротив тоже.
У неё такой раненый, такой беззащитный взгляд, что всё у Эммы внутри переворачивается. Никто никогда не переживал о ней так, как эта женщина переживает о её сыне. Наверное, она всё же сделала правильный выбор тогда, десять лет назад, хоть что-то в своей жизни сделала правильно...

Вокруг очень тихо, только редкая морось чуть слышно трогает листочки живой изгороди. В этой тишине Эмма молча кивает, не находя слов: да. Да, я родная мать Генри.
Да, я ответственна за всё это, думает она, это из-за меня он склонен к побегам, и причинению беспокойства, и грубости, и...
усилием воли она успокаивается, загоняет непроизнесённые слова обратно в небытие, в палаты молчания, где умерло столько слов; и только её глаза налиты по-прежнему влагой.
Да, это я — женщина, бросившая своего ребёнка.

- Привет, - жалко, со стыдом говорит Эмма, выглядя, как провинившаяся школьница, пытающаяся слиться с пейзажем. Дождь падает на её лицо, и сказочно-пышные живые изгороди, всегда казавшиеся признаком приторного кошмара (виноград так зелен для любого ребёнка из системы усыновления), действительно оказываются декорацией её персонального ада. Десять лет назад ей обещали, что сразу после отказа о ребёнка её прошлое будет обнулено, и ей никогда не придётся вспоминать о том годе в тюрьме Феникса. О её сыне. И вот — ей приходится столкнуться с последствиями в полный рост.

Эмма провожает глазами шерифа — какой молодой, совсем не похож на картонные изображения сельских полицейских — пошедшего за её сыном. К её сыну. Он увидит его, а я нет. Обнаружить у мальчика дома в Сторибруке, штат Мэн, не испуганных добропорядочных фермеров, а всю королевскую конницу, всю королевскую рать — мэра с шерифом, пусть и забытого Богом городка — оказывается серьёзным ударом по её нервам. Одиночка без корней, без руля и без ветрил, нашедшая свой маленький уголок в государственной системе почти что тайно, почти что через чёрный ход, без всяких протекций, она чувствует свою всегдашнюю беспомощность перед машиной; эти люди способны повлиять на её будущее. Слова «похищение ребёнка» горят перед её внутренним взором.

Она готова к любой реакции со стороны матери Генри. Готова к обвинениям, к нападению... но женщина находит верный тон, и Эмму отпускает. Земля снова под её ногами.

- А не найдётся чего покрепче? - спрашивает она, пытаясь попасть в тон женщине, явно и успешно пытающейся взять себя в руки. Эмме тоже удаётся теперь замаскировать печаль, стыд и вину, отзеркалить глубокую, с оттяжкой уверенность матери-мэра. Этот разговор надо просто как-то пережить... надо убедиться, что она не злая, шепчет на ухо еле слышный голосок.

Традиционный белоснежный дом с колоннами возвышается среди моря зелени как светящаяся огнями белая яхта над океаном, как прекрасный сон, и они заходят внутрь — Эмме никогда не приходилось бывать удочерённой в такие хоромы, всё больше она помнила двухъярусные кровати и вечный запах мочи и грязных носков. Нет, здесь пахло привилегиями и деньгами, спокойствием и размеренной жизнью... Ему повезло, думает она со смесью удовлетворения и тревоги. Неужели действительно в его жизни что-то не так?

- Меня зовут Эмма Свон, - Эмма представляется нарочито-деловым тоном, пытаясь загнать невыносимую ситуацию в рамки формальности. - Я хочу сразу расставить все точки над i, - переливы белого и слоновой кости, мягко контрастирующие с тяжёлой мебелью тёмного дерева, ласкают взор. Реджина Миллс выглядит плоть от плоти этого респектабельного строгого мира. А вот Эмма чувствует себя здесь бельмом на глазу. - Я не искала...
сына
...Генри. Это он нашёл меня, постучался ко мне домой сегодня. Я живу в Бостоне. Я... просто отвезла его домой. К вам.
Эмма помолчала.
- Сегодня мой день рождения, - сказала она беспомощно. - Как он меня нашёл?

Отредактировано Emma Swan (2025-03-15 04:05:51)

Эмма едва не ухмыльнулась, представив себя потягивающей коньяк, как урождённая богачка, ностальгирующая по своим первым взрослым каникулам в Европе, или джин, как тонкая штучка, рассуждающая о современном искусстве.
- Виски, пожалуйста, - просит она вежливо, думая, что надерётся, как только вернётся в Бостон.
Надерётся так, будто ей пятнадцать, и это её первый алкотрип.
Дождь мягко стучит по дорогому стеклу, и здесь, в продуманном комфорте дизайнерской гостиной, этот звук ощущается уютным, как в кино. Как в детском сне. Податливость кожаного кресла утягивает Эмму, маленький глоток алкоголя оказывается мягким как сон (какое дорогое, думает она), огонь разливается по глотке почти безболезненным теплом, анестезия расходится по венам, расслабляя руки до кончиков пальцев.
Ого.

Она присматривается сквозь ресницы, пытаясь угадать, что в стакане у мадам мэра (в голове отзывается далёкий напев Ролинг Стоунз про «маленьких мамочкиных помощников»), но мысль ускользает (ты просто хочешь думать о ней хуже, говорит она самой себе; ты просто ищешь повод остаться в его жизни; ты сделаешь ему только хуже).

- Нет, - говорит Эмма. - Никакого отца. Никаких бабушек-дедушек.

Боль чуть было не прорывается ироничным «можете быть спокойны», кривой ухмылкой, но Эмма ухватывает себя за язык.

- Я всегда была одна, - говорит она, стараясь сделать тон спокойным и рассудительным. - Я и сама из системы, сама себя вырастила, поэтому... никаких сюрпризов не будет. Вас с ним никто больше не побеспокоит.

(Вы с ним — одно целое, а я никто).
Горло всё-таки перехватывает, и Эмма молчит, уставившись в окно. В этот день её нашли на обочине дороги. Если бы шёл такой же дождь, как сейчас, возможно, она захлебнулась бы ещё до того, как её подобрали.
С того дня и всегда — только помеха чужой жизни, всегда мешает, пугает. Камешек в механизме.

- Я понимаю, что для вас моё появление катастрофа, - говорит она всё так же рассудительно. - Заверяю вас, я меньше всего хочу... причинить беспокойство.

Если я продолжу повторять, что я — не человек, врывающийся в их жизнь, что я не человек даже, а полное отсутствие проблем, то расплачусь и испорчу всё окончательно.
Я вас не потревожу. Я вас не трону. Я уйду сама. Эти заповеди удобного, лишнего ребёнка горят у неё на лбу.

- Он произвёл на меня впечатление очень... очень благополучного, - говорит она, желая косвенно заверить Реджину, что не претендует на её материнские достижения. - Очень сообразительного. У меня сложилось впечатление, что у него сейчас просто такой возраст, когда ему понадобилось больше ответов, отсюда все эти фантазии. Я думаю, для него его сказки и биологическая мать где-то в Бостоне — явления одного порядка.

(Я совсем ему не важна.)

- Вы знаете, он пытался мне угрожать, - Эмма улыбнулась, на мгновение расслабившись, поддавшись продуманному уюту, сознанию успешного завершения миссии, и тут же поспешила успокоить Реджину:
- Ничего серьёзного, просто он  очень хотел, чтобы я сама отвезла его домой. Я подумала... знаете... лучше не вмешивать полицию лишний раз. Они бы вызвали опеку...

Невысказанное продолжение повисло в воздухе: а опека заинтересовалась бы, почему усыновлённый ребёнок сбегает от усыновителя через два штата. Эмма знает логику системы усыновления как свои пять пальцев. Лучше рискнуть получить обвинение в похищении ребёнка, чем подвергнуть опасности благополучную жизнь Генри в Сторибруке — вот чем она руководствовалась, и вот что должна понять Реджина.

- Я покормила его наггетсами и овощным салатом, - добавила Эмма беспомощно, чувствуя необходимость отчитаться во внимании к здоровью Генри. Помолчала, покрутила в руках статусный гленкерн, как в дорогом клубе. - Мне кажется, это приключение должно обойтись без последствий.