Сережа губы кусает в кровь и блокноты с карандашными зарисовками прячет как можно дальше. Это не помогает, его сумки все равно наизнанку выворачивают, все равно смеются над рыжим мальчишкой, в своих скетчах рисующем всякие непотребства. Разумовскому в лицо им фыркнуть хочется, хочется посмеяться над их невежественностью, мол, это в журналах ваших задроченных до склеенных страниц порнуха, а это искусство высокое. Ему разбивают нос, и кровь на губах становится слишком терпкой и густой, он вытирает ее рукавом длинной кофты, а затем вечером выбрасывает ее в мусорку, стараясь, чтобы Олег его не увидел. Волче итак слишком часто в драки из-за него вписывается и Сережа молчит, он терпит, он закрывается в себе. Для чего? Потому что он знает, что прав, а их глупые дурацкие рожи обязательно останутся однажды лишь прошлым. Ему кажется, что он в принципе на все способен до тех пор, пока вечером они собираются за небольшим письменным столом и Волков смешно морщит нос, когда в очередной раз путается в уравнениях. Сережа думает о том, что Олег гораздо красивей любой древнегреческой музы. И эта мысль пугает его. Пидорас, ебаный гомосек, глиномес, заднеприводный, список обидных производных Разумовский мог бы продолжать до бесконечности долго, они бы не стали от этого задевать его сильнее, он всех их выдерживал стойко, встречая злые взгляды пронзительным холодом голубых глаз. Ему казалось, что все это точно чего-то должно стоить. Он никогда не подтверждал и не опровергал этих слухов, лишь закрывал лицо руками от ударов, чтобы в случае чего удалось скрыть следы.
Разумовский глаза закрывает и чувствует себя непоколебимым, когда на него наступают в попытках задавить его. Даже если да? Хмыкает однажды он, а потом сплевывает кровь на пол и радуется, что хотя бы зубы не выбили.
Он ищет Олега, чтобы утащить его вечером в кино, потому что в прокат наконец вышел фильм, который Волков несколько раз вскользь упоминал в их разговорах, и Сергей несколько недель соскребал по своим запасам деньги на билеты. Неожиданно подслушанный разговор обрывает его планы, и мальчишка застывает, вжимаясь в стену, чтобы не заметили. Его не колышут обидные слова других, но от  мерзко он дергается как от пощечины и застывает на несколько секунд, не в силах даже пошевелиться. Конечно же он и Олегу будет противен, если тот узнает, глупо было думать, что что-то будет иначе. Это ведь он, Сережа, неправильный и переломанный, это он не должен был никогда не существовать. он позор человечества, грязное пятно на теле планеты, и Разумовский не замечает, как по щекам катятся слезы.
Сережа мерзкий, и Олег будто бы лично ему в лицо это сказал, плевать, что он даже не знал, что Разумовский рядом, плевать, что он, наверное, никогда бы в лицо ему этого не сказал, ведь волков так думает, а это значит, что все остальное — просто блядское лицемерие. Сергей в сердцах выкидывает билеты в ближайшую мусорку, а потом вдруг замирает и чувствует себя совершенно уничтоженным и отвратительным. Он ведь не виноват в том, что грубые, словно из камня выточенные, линии мужских тел волнуют его гораздо больше мягких девичьих изгибов. Сережа этого не выбирал, не просил ни у кого испытывать влечение к парням [и своему лучшему другу в частности]. Он никогда не хотел этого, но теперь в очередной раз убедился в том, что его существование для мира лишь гнойный нарыв.
Разумовский слышит за спиной тяжелые шаги, но не останавливается, а лишь шагу прибавляет. Волков в этот раз уже сказал все, что было нужно, и даже немногим больше. Взгляд Олега будто прожигает в нем дыру, и Сережа вновь губу до боли закусывает, чтобы собраться и повернуться к нему лицом спокойно, чтобы непонятно было, что глаза на мокром месте, чтобы голос не дрожал, а взгляд не выглядел таким обреченным.
- Мне сказали, что ты занят, поэтому мы можем просто поговорить попозже, все окей. Выдыхает Разумовский недостаточно громко для того, чтобы голос его подвел, но достаточно громко, чтобы Волков услышал его. Наверное, всем было бы лучше, если бы Разумовский просто исчез, ведь так?

Сережа молчит и едва дышит. Так больно, как прямо сейчас, не было никогда; даже когда родители бросили его, оставили в детдоме, словно никому ненужного котенка, с которым просто наигрались;  даже когда дразнили потом все первые месяцы, что он такой отвратительный, что даже своим родителям оказался не нужен; даже когда в какой-то момент понял, что тебя все остальные никогда не примут.
Все потому, что у него Олег был. Разумовский себя рядом с ним как за каменной стеной чувствовал, не стеснялся быть настоящим, устало утыкался иногда лбом в его широкую спину и пальцем вырисовывал на ней какие-то одному лишь ему известные узоры, пока ебано было до невозможности. У него был его Олег, и если честно, то Сережа чувствовал себя непобедимым, пока Волков был рядом.
Стоило давно понять, что Олег рядом будет не всегда. Впервые его сердце разбилось, когда он увидел Олега целующимся с одноклассницей — тогда Сережа еще не понимал, почему так свело зубы и в груди так странно все защемило, тогда он решил, что это глупая мальчишеская зависть и из вредности в тот же вечер поцеловал девочку из параллельного класса. Ему, кстати, не понравилось, и он решил, что больше пробовать не станет. Сереже предстояло разбиваться снова и снова, но он так упорно продолжал верить в то, что Олег бы с ним так никогда не поступил и все ради того, чтобы теперь услышать от него самые худшие слова на свете.

Олег, конечно же, не виноват. Не виноват в том, что Сережа неправильный такой и отвратительный, и Разумовскому самому все давно понять стоило, ведь Волков хоть и не высказывал подобных вещей никогда открыто, ничего и не говорил в защиту пидорасов, как уже давно окрестили Разумовского другие детдомовские. То есть конечно он защищал серого, но явно лишь потому, что был уверен, что это неправда.
Маленький жест — Волков достает какую-то веточку из его волос, а потом его рука замирает на прежнем месте, и этого всего достаточно, чтобы у Сережи вновь задрожали губы. Ему так до безумия захотелось прямо сейчас Олега за эту руку схватить и потянуть на себя, поцеловать, а дальше уже будь что будет. Мерзко, вновь звучит в его голове, и он отшатывается от Олега, как от прокаженного. Обидел кто, ах если бы только Олег знал, если бы он только понимал, что сам его и обидел.
Но ничего, Разумовский переживет, он с этим обязательно справится, лишь бы Волков не стоял так близко, лишь бы только от него не пахло так приятно и он не выдерживает, разворачивается и просто сваливает. Наверное, это было самым глупым его поступком в жизни, но Сережа не отличался умом и сообразительностью, когда дело касалось Олега Волкова.

Ему очень сильно хотелось просто раствориться : за ужином Сергей сел в самом углу, спрятался за огромной книгой, которую он читал уже примерно пару сотен раз, но она была настолько большой, что закрывала его опухшее от слез лицо, и помогало ему хоть немного скрыться от любопытных взглядов. Казалось, весь детдом теперь гадал причину, по которой Олег и Сережа поссорились. Разумовскому очень сильно хотелось встать на стол и громко объявиться да потому что пидорас я, надеюсь все великие пидоры мира сего теперь мной гордятся. Олег все равно садится к нему за ужином, и Сережа почти злится на это глупо и беспочвенно, но потом понимает, что Волков делал так всегда, он привык уже, наверное. Не стоило питать каких-то глупых иллюзий и видеть в этом что-то большее. Разумовский лишь окидывает его совершенно безразличным взглядом и утыкается обратно в книгу. Одному богу известно, каких усилий Сереже стоит не отвечать Олегу на его расспросы, но в целом он держится молодцом и решает, что целый вечер он так точно не вывезет, а это значит, что ему жизненно необходимо было уйти куда-то. Разумовский и сам не понимал до конца, куда именно, лишь забрался, словно кот, куда-нибудь повыше, отбросил уже давно выученную наизусть книгу, и громко разрыдался. Эта отвратительная боль никуда не девалась, и у Сережи заканчивались силы на то, чтобы с ней бороться.
Он возвращается, когда за окнами их комнаты уже темно, и застает Олега с книгой, которую сам же ему и вручил, и при включенном свете. Он невольно улыбается, затем выключает основной свет и зажигает лампу около своей кровати, тихо подходит к кровати Волкова, чтобы не разбудить своими полуночными хождениями. Сережа забирает осторожно книгу из его рук, чтобы вложить в нее закладку и отложить на тумбочку рядом с кроватью. Потом не сдерживается и руку протягивает к лицу Олега с грубоватыми, но такими правильными и невероятными чертами. Думает о том, что не зря все же рисовал его раз за разом в своих скетчах. Кожа у него неожиданно мягкая и Сережа дыхание задерживает, боясь разбудить его, боясь реакции, и просто умирая внутри. Он сомневается, что еще хоть когда-то осмелеет достаточно, чтобы повторить это еще раз, а потому мягко проводит рукой по его волосам и оставляет мягкий, практически невесомый поцелуй на его макушке. К глазам снова невольно подступают слезы и он резко выпрямляется и разворачивается спиной к Олегу.  Мерзко, Сереж, не забывайся, напоминает он самому себе и разворачивается, надеясь, что ему удастся заставить себя каким-то чудом лечь спать.