Горечь ещё витала в воздухе. Она оседала на мраморные плиты, смешивалась с песком, оставалась на коже, забивалась в складки чёрного траура. Она прилипала к пальцам, к ресницам, к самой душе, точно проклятье.

Драконьи похороны — последняя дань крови, что течёт в венах, слишком горячей, чтобы её могло остудить море. Но теперь море примет Лейну в свои мягкие объятия.
Рейнира стояла чуть в стороне от всех, наблюдая, как вода, сомкнувшаяся над гробом Лейны сверкает в золотистых сполохах заходящего солнца. Ветер с моря бил в лицо, рвал края плаща принцессы, словно уговаривал уйти, развернуться, не смотреть, но она смотрела. Потому что Лейна заслуживала, чтобы её провожали прямым взглядом. Она была яркой, прекрасной, сильной. Так почему же судьба отняла её так рано? Почему судьба не подарила такого желанного наследника ни ей, ни Деймону?

Она перевела взгляд на девочек, стоящих рядом с Деймоном. Дочери Лейны — белоснежные волосы, словно отблески луны, тёмно-фиалковые глаза, слишком понимающие для своего возраста. Она тут же вспомнила себя, когда умерла Эймма, вот только она была гораздо старше. Сердце Рейниры сжалось при мысли о том, каково теперь им — потерять мать, быть в руках отца, которого они, быть может, и любили, но который не умел быть утешающей опорой. Он знал, как сражаться, как убивать, как поднимать мятежи и править в хаосе, но не знал, как сгладить всю боль от произошедшего.

Рейнира ощущала присутствие Деймона, даже не глядя на него. Это ощущение всегда было рядом, даже когда он был далеко.

Деймон Таргариен. Он стоял, глядя на море молча, недвижимо, но внутри, Рейнира знала, он снова выжигал себя изнутри. Всё, что было между ними, всегда горело, но после уже не давало тепла. Пламя, которое пожирает, но не греет и не понятно, получится ли вернуть тот жар, который плавился между ними тогда в кварталах Блошиного Конца и на памятном свадебном пиру.

Принцесса избегала его взгляда, но знала, что это бесполезно. Её душа всё равно чувствовала его, как в тот вечер, когда он не сделал ни шагу по направлению к ней. Когда она звала его на помощь, молилась о спасении, а он оставил её одну в зале, полном яда. Деймон мог забрать её, но не сделал этого.

Сколько раз за эти годы она говорила себе, что это было к лучшему? Что Деймон никогда не был бы её спасением? Что Харвин, с его верными руками и крепкими плечами, дал ей больше, чем мог бы дать дядя? Сколько раз она повторяла себе, что не любит его больше?

Ложь. Рейнира любила только одного мужчину и никто не мог заменить его. Харвин лишь был хрупкой нитью, которая сдерживала края ее рваной раны на сердце. Маковое молоко, которое дурманило рассудок, избавляя от боли всего лишь на время. Сколько раз Рейнира боялась в порыве страсти произнести не то имя, выдать все свои чувства?

Десять лет. Десятки ночей, когда её мысли уносились к тому, кого она поклялась не вспоминать с любовью. К тому, кто был её собственной гибелью.
Даже несмотря на то, что в жизни Рейниры появились столь горячо ею любимые сыновья, частично исцелив ее душу, тем не менее каждый визит к Лейне и взгляд на Деймона был сплошным мучением. Принцесса возвращалась домой с заново разбитым сердцем. Она улыбалась, смеялась, искренне дружила с Лейной, и все же было больно видеть ее счастливой рядом с Деймоном.

Но теперь Лейны больше нет, и он стоит здесь, один. Несмотря на большое количество людей вокруг. Рейнира медленно выдохнула. Если не сейчас, то никогда. Она старалась не обращать внимание на подозрительные взгляды Алисенты, прожигающие ее насквозь глаза Кристона. Столько лет прошло, но почему-то никто не утратил веру в то, что чувства между принцем и принцессой не угасли, даже невзирая на брак и детей.

Она сделала шаг, другой. Деймон не пошевелился, но она знала, что он почувствовал, понял ее призыв. Хотя бы сейчас он понял!

Спустя какое-то время Рейнира оказалась на узкой полосе песчаного пляжа, волны бились о берег, полностью соответствуя ее растревоженной душе. Ещё несколько минут и она услышала позади себя шаги. Конечно же, Деймон все понял, что она хотела поговорить вдали от чужих глаз. Разговор и вопросы, которые горели у нее на губах все эти десять лет.

— Ты не пришёл ко мне тогда, — Рейнира не обернулась. Её голос был ровным, но в нём звенело что-то глубже боли. — Почему, Деймон? Почему ты всегда приходишь ко мне только тогда, когда всё потеряно?

Она обернулась и взглянула в глаза, которые когда-то могли свести её с ума одним лишь взглядом. Да и сейчас она вся дрожала, глядя в его лицо.
Он пришел к ней, когда потерял свою первую жену. Деймон пошел за ней сейчас, когда вторая жена едва обрела свое последнее пристанище.

— Ты мог бы забрать меня тогда, но предпочел оставить! Ты мог бы стать моим выбором, но ты сделал выбор за меня! Ты думал, что я забуду? Я так долго хотела тебе это сказать, но ты лишал меня даже этой маленькой возможности!

Деймон словно бы убегал от Рейниры всякий раз, когда появлялась малейшая возможность остаться наедине и поговорить. И вот сейчас, наконец-то, он соизволил подарить ей такой шанс. Рейнира чуть прищурилась, и в уголках её губ появилась горькая улыбка.

— Ты был счастлив с Лейной? Ты любил её?

Она не хотела причинять ему боль, не хотела, но она должна была знать. Принцесса хотела знать, может быть интерес, а затем и любовь к Лейне заставили его отказаться от нее в последний момент? Она должна была услышать правду, иначе эти годы проклятой любви к нему так и останутся петлёй на её шее.

Рейнира ждала его ответа, не замечая как нервно крутит перстни на своих пальцах, как затаила дыхание, и как внутренне готова была сломаться под тяжестью неумолимой правды и остаться во мраке одиночества, лелея истерзанную любовь, которая никому не была нужна.

Деймон говорил, и каждое его слово отзывалось в Рейнире как щелчок замка, открывающий древний, старый сундук, полный забытых, выцветших писем, сожжённых обетов и шелестящих крыльев призрачной надежды.

Его слова звучали почти нежно, но в них, как в лезвии валирийского меча, были слишком острые края. Отточенное оружие, что не забывает, каково это — резать. И всё, что он говорил о Лейне, было правдой. Горькой, правильной правдой, с которой Рейнира не могла не согласиться. Лейна действительно была солнцем. Тёплым, ярким, беспокойным и таким, каким Рейнира никогда не была и, быть может, никогда не станет. Она была пламенем, но не солнцем.

Но даже эти признания не вызывали в ней ревности, нет. Только странное, тягучее сожаление.

Лейна заслуживала настоящей любви, а получила человека, в сердце которого давно горело пламя, только не ей предназначенное. Хотя и в этом Рейнира уже сомневалась. И всё же Лейна осталась рядом с Деймоном, и всё же она смеялась, и, Боги, даже в мертвой уже наследнице Веларионов осталось больше цельного, чем  у Рейниры в собственной жизни.

Принцесса отвернулась к морю, глядя на его неспокойную поверхность. Сделала глубокий вдох, как перед нырком в ледяную воду.

Она молчала. Молчала, потому что слова хотели вырваться слишком резкими. Потому что горечь сидела в горле комом, который невозможно проглотить. Потому что то, что она чувствовала к Деймону сейчас, невозможно было описать ни валирийским языком, ни общим.

— Неужели ты думаешь, что я мечтала о сказочном герое, когда тогда звала тебя? — прошептала наконец Рейнира, не глядя на него. — Я звала не спасителя, Деймон. Я звала именно тебя. С твоим мраком, с твоей жестокостью, с твоими пороками. Я знала, кого зову, и звала всё равно!

Голос ее дрогнул, но не сломался окончательно.

— Я звала тебя, потому что мне было страшно! Потому что я не хотела идти к алтарю, как жертва на заклание. Потому что я видела: только ты мог разорвать этот круг и освободить меня. Разбить цепи, которых сам же и избегал всю жизнь, но преспокойно дал заковать в них меня. Ты был единственным, кто мог быть со мной не по воле отца, не по чести, не по долгу… а потому что хотел.

Рейнира повернулась к нему. Лицо ее казалось спокойным, но взгляд… он был острым, как ледяные клинки.

— Но ты выбрал не приходить. И не потому что я ждала не того, а потому что ты испугался. А потом решил оправдать себя таким способом… Потому что в тот момент, когда ты мог сделать шаг — ты не сделал.

Снова повисла пауза. Ветер разметал её волосы, и один серебристый локон прилип к губам, но Рейнира даже не смахнула его. Спустя несколько мгновений, она продолжила:

— А теперь ты стоишь передо мной и говоришь: «Теперь есть только ты, я и правда». Как будто всё, что было, можно заставить исчезнуть, развеять этим проклятым ветром и покрыть пеплом.

Рейнира шагнула ближе к принцу, почти вплотную. Так, чтобы между ними остался только один вздох, и чтобы он понял — она не боится.

— Правда? — шепчет она, и в этом слове было больше вызова и боли, чем в сотне криков. — Ты хочешь правду? Хорошо, тогда я скажу свою.

Она подняла голову. Ее лиловые глаза — такого обманчиво нежного цвета, но при этом с огнём дракона внутри — встретились с его взглядом, и в них уже не было ни страха, ни жалости.

— Я не забыла ничего. Ни одной ночи, ни  одного твоего взгляда, ни того, как ты уходил, ни того, как смотрел на меня в тот вечер, словно мог бы разорвать всех, кто приблизится. Я помнила это даже тогда, когда Харвин целовал меня, когда наши сыновья кричали ночью, когда я смеялась с Лейной за вином, делясь историями.

Рейнира качнула головой. Ему было не понять… Потому что он был счастлив с Лейной и не вспоминал о ней хотя бы в какое-то моменты. В то время как сама Рейнира страдала каждое мгновение. И даже несмотря на то, что они с Лейной были подругами, принцессе было невыносимо видеть ее улыбающейся. Невыносимо было думать о том, что она греется в объятиях Деймона, летает с ним на драконах, он целует ее засыпающую, а утром срывает с ее губ вздох страсти…

— Я не забыла ничего. Но простить… Ты сбежал, оставил меня одну, это сложно просто так простить.

Она тяжело вздохнула — воздух пропах солью, смертью и израненной любовью.
— Знаешь, почему я позволила себе полюбить Харвина?

Хотя полюбить было неверным словом. Рейнире он всего лишь нравился и это она позволяла себя любить. Со временем у нее возникли к Харвину теплые чувства, она испытывала с ним страсть, но это было бледной тенью того, что она чувствовала рядом с Деймоном. Порой сквозь сон поцелуи Стронга казались ей поцелуями Деймона, а пробуждение потом было мучительно болезненным. И тем не менее он смог немного отогреть разбитое сердце принцессы. Рейнира продолжила:

— Не потому что он был добр ко мне, не потому что был надёжен как скала, а потому что он не был тобой. Потому что с ним я могла хотя бы на мгновение быть свободна от тебя. — она прикрыла глаза, вспоминая те редкие мгновения, когда в ее мыслях была блаженная пустота, без тени Деймона перед внутренним взором.

Голос Рейниры снова стал ровным, почти бесстрастным:
— Он любил меня, любил наших сыновей. И ты, наверное, сейчас захочешь спросить — была ли я счастлива? Нет. Я была просто спокойна. А это, поверь, больше, чем я могла получить от тебя.

В этот момент её голос снова дрогнул, стал немного ядовитым. Но слёзы не появились на ее глазах. Они давно высохли, а может просто сгорели.

— Ты говоришь: “Теперь есть только ты и я”, но ты так и не понял. Я не осталась прежней, я уже не та Рейнира, которую ты целовал в темном коридоре Красного Замка. Не та, что рвалась к тебе с безрассудством влюбленной девчонки — я выросла.

Рейнира чуть отступила, будто возвращая себе границу между ними.

— И ты уже не тот, кто мог забрать меня тогда. Мы оба стали теми, кто смотрит на руины и знает, что возводить из них прежний замок бессмысленно.

Она наклонила голову, и чуть улыбнулась, не по-доброму, но и не зло, скорее с вызовом.

— Так вот, Деймон, если хочешь говорить о правде, то будь готов услышать не только мою. Будь готов признать и свою правду.

Рейнира замолчала. Море гремело за её спиной, и небо теперь совсем погасло. Пламя солнца давно ушло в глубину, оставив после себя только холодную воду.

— Ответь мне, — прошептала принцесса уже тише, почти в мольбе, за которую себя возненавидела, ей же не было о чем молить его. — Ты стоишь здесь, среди пепла и призраков, и говоришь: «Есть только ты и я». Но ты и правда готов быть не только моим прошлым, а моим настоящим? Или ты снова исчезнешь, как только я подойду ближе?

Рейнира взглянула ему в глаза, прожигая его душу. Она снова вернулась на ту точку, где между ними было расстояние длиной в один выдох.  Принцесса выглядела гордой, но было видно, как на дне ее зрачков плещется и трепещет страх, в ожидании ответа Деймона.

Деймон коснулся её, непривычно несмело, бережно, будто в ней всё ещё было что-то несломанное. Что-то, что хранило тепло прошлого, прошедшее сквозь все битвы, утраты, сквозь браки, кровь, крики и ночи, наполненные одиночеством. Рейнира не отстранилась, но и не шагнула навстречу.

Море шумело за их спинами, несущее тайны глубин и прах, которого касаться было уже нельзя. Всё, что было между ними, лежало на поверхности — будто свиток, давно свёрнутый, но не заброшенный до конца. Они знали: ещё одно движение, и всё может измениться, но какое именно, не знал никто.

Рейнира смотрела на него так, словно пыталась разглядеть черты прежнего Деймона — юноши в теле воина, жестокого, но такого живого, такого неприкаянного. Но перед ней стоял не тот Деймон, которого она звала когда-то. И не тот, что исчез после пира, оставив её стоять на осколках собственной мечты. Этот человек был другим — молчаливым, усталым, будто пришедшим с войны, которой никто больше не видел. И в этой усталости была правда, и под ней все ещё тлел прежний огонь.

В груди уже не бушевало пламя, которое сжигало дотла. Огонь стал другим. Спокойнее. Глубже. Как подземная лава — она не пылает сжигая все вокруг, но живёт, ждёт своего часа.

— Я… не знаю, — сказала Рейнира тихо. Не ответ, не упрёк, а просто признание. Слишком много лет прошло, чтобы легко сказать ему: «Да». Или: «Нет».

Она стояла перед ним, уже не девочка, не мятежная наследница, не женщина, чьё сердце рвали на части ожидания и предательства. Она была целым королевством, уставшим, израненным, но всё ещё сильным. И уже не нуждалась в герое, потому что научилась быть им сама. Но, быть может, нуждалась в том, кто останется, когда исчезает вся её сила, кто сможет быть опорой, защитой.

Рейнира давно перестала искать в чужих глазах утешение. Харвин был добрым, честным, преданным, но даже в самых тёплых его объятиях внутри неё было что-то неприкасаемое, как не до конца зажившая  рана, которую нельзя трогать не причинив боли. Эта рана носила имя Деймон, и она не зажила до конца. Она кровоточила каждый раз, когда Рейнира видела его, причиняла боль, когда она наблюдала то, как улыбался Деймон Лейне, как Лейна светилась рядом с ним… Пытка, от которой Рейнира не могла отказаться.

— Мне пришлось учиться жить без тебя, — произнесла она чуть позже, когда слова наконец пришли к ней сами. — Учиться быть собой. Женой, матерью, наследницей. Я не хотела, чтобы ты исчез из моей жизни, Деймон, ты ушел сам. Но я и не звала тебя обратно, так сложилась судьба.

И правда, она его не звала, но всё же ждала. И все же шепот срывался с её губ в болезненном бреду и в минуты страсти, во сне, после которого она просыпалась в слезах. Их никто не видел, но они появлялись на щеках не раз, годами. И каждый раз её сердце замирало, когда дракон появлялся в небе, и не был его.

Они были теперь ближе, чем за все эти годы. И всё равно между ними стояло то, что нельзя просто сжечь. Всё, что Рейнира пережила, и всё, что не сказал Деймон. Их прежняя любовь все ещё пылала, но тлела в них под слоями золы после большого пламени, тёплая, но не мертвая.

Деймон говорил о себе, о Лейне, о том, кем был и кем не мог быть. Он говорил без бравады, без привычной насмешки, и именно это, пожалуй, тронуло её сильнее, чем любые обещания. Заставило сердце болезненно дрогнуть.

Принцесса подняла на него взгляд, и этот взгляд был не обвинением и не приговором, а открытой страницей, на которой ещё можно было писать. Не с нуля, но можно продолжить историю дальше.

— Я не знаю, кем ты стал, — тихо и почти сдержанно произнесла Рейнира. — Но вижу, что ты изменился. Не только снаружи, но и внутри тоже. И, может быть, мне этого сейчас достаточно.

Она больше не злилась. Почти. Горечь была как привкус на языке, как старая рана, что ноет на перемену погоды, но не мешает жить. То, что некогда было болью, стало частью её силы. Но была боль, которая уйдет только тогда, когда Рейнира получит то, что не могла забыть ещё с юности.

— Если ты и правда хочешь быть частью моего настоящего, — проговорила она негромко, — тогда не говори мне, кем ты был. Покажи, кем ты можешь быть.

Рейнира сделала шаг к нему. Почти незаметный, будто дуновение ветра, но этого движения хватило, чтобы границы внезапно растворились, исчезли как по волшебству. Пальцы его всё ещё касались её щеки, и теперь она не отвернулась от этого касания.

Взгляд принцессы был глубоким, но в нем не было сомнений. В нем было требование и позволение одновременно. Впервые за долгие годы Рейнира позволила кому-то прикоснуться к оголенной ране, к которой никого не пускала.

Она не поцеловала его, но в том, как задержалась её рука у запястья Деймона, в том, как дрогнули её губы, будто пробуя заново это неслучившееся имя, в том, как её дыхание почти смешалось с его, — было всё.

Почти всё.

Слова были больше не нужны. Рейнира смотрела на него, и во взгляде повисла тишина. Глубокая, будто море перед рассветом, чрезмерная, как затишье перед бурей. Такая тишина, в которой рождаются шаги. И поцелуи. И выбор.

И если он поцелует её сейчас, она не отстранится. Потому что больше не нужно притворяться, будто между ними ничего не осталось. Потому что всё осталось. И этого, возможно, хватит, чтобы снова начать дышать вместе?…

В глазах Рейниры мелькнул легкий вопрос, когда она коснулась уже щеки Деймона, а кончики пальцев легким движением пробежали по шраму на его шее и вниз к вырезу воротника, где под кожей можно было ощутить частое биение пульса.

Его губы коснулись её, и весь мир словно пошёл трещинами. Долгие годы, десятилетие молчания, горечи и упрямого отрицания не исчезли, не растворились, но на миг утратили власть, уступив место чему-то более древнему, чем их вражды и клятвы. Рейнира не сопротивлялась. Она чувствовала, как дрожь пробежала по её телу, когда дыхание стало единым, когда небо и земля, прошлое и настоящее смешались в один кроваво-золотой вихрь. И всё же вместе с этим к горлу подступило иное, хрупкое и обжигающее: страх.

Она боялась. Боялась себя. Боялась того, что её сердце, однажды преданное и разорванное на части, снова протянуло руки к огню, готовое сгореть до пепла, лишь бы ощутить это тепло. Слишком многое уже было потеряно, слишком многие умерли на её глазах, слишком долго она училась ходить с холодом в груди, с тяжёлым ожерельем власти на шее, которое душило сильнее любого ошейника. И теперь, когда их губы встретились вновь, казалось, что всё это время было лишь дурным сном, что мир мог быть иным, если бы однажды они выбрали друг друга, а не игру престолов и драконов.

Пальцы Рейниры сильнее сжали плечо Деймона, будто проверяя: он здесь, он живой, не привидение, не память. В этом поцелуе она тонула, как в омуте, где нет дна. И всё же не принцесса не отталкивала его. Напротив: впустила, позволила дыханию вырваться не только сквозь губы, но и сквозь сердце. Впервые за столько лет она перестала играть роль. Сейчас она была не принцессой, не будущей королевой, не наследницей или матерью, не той, кому позволено лишь держать лицо и никогда не показывать трещин на идеальном фасада. Сейчас Рейнира была просто женщиной, которая всё ещё желала своего принца из радужных снов. Конечно она знала, какой он, Деймон не был героем и идеальным, но ей и не нужна была идеальность. Он был порочным и вызывал в ней все самые темные и порочные чувства, но Рейнира все равно всегда хотела только его.

И именно это признание оказалось самым страшным.

Воспоминания хлынули потоком, захлестнули: дни и ночи в Красном Замке, его насмешливый взгляд в тенях, запретное притяжение, которое они пытались отрицать, и то лето, когда всё было возможным. Рейнира помнила, как хотела его тогда — всей своей юностью и дерзким сердцем, готовым биться быстрее при каждом его шаге и взгляде. И вот теперь, столько лет спустя, то желание не угасло. Оно стало иным: тяжелее, обожжённое горем, отравленное долгим ожиданием, но оно никуда не исчезло.

Принцесса отстранилась ровно настолько, чтобы взглянуть Деймону в глаза. Её дыхание всё ещё сбивалось, сердце колотилось, будто в груди бился живой дракон.

— Деймон, — её голос сорвался шёпотом, будто каждое слово рвалось сквозь застарелую боль. — Я не забыла… Думаешь, я смогла похоронить то, что жило во мне?

Она провела ладонью по его щеке, пальцы задержались у линии шрама. Когда-то Рейнира думала, что ненавидит его: за предательство, за молчание, за то, что он исчез тогда, когда был нужен ей больше всего… Но сейчас ненависть обернулась лишь пеплом, не способным поглотить огонь.

— Я пыталась, — призналась она, закрывая глаза на миг. — Пыталась жить без тебя, строить жизнь, любить других, верить, что время убьёт моё безумие, но всё было ложью. Ты всегда жил и живёшь во мне, как яд, как пламя, которое я не могу изгнать. Я давно отравлена…

Принцесса ощутила, как её голос дрогнул, но не остановилась.

— Я всё ещё желаю тебя, — слова сорвались тихо, но неотвратимо, как приговор. — Как тогда, десять лет назад. Как девчонка, которая бежала с тобой по улицам, смеясь над стражей, что пыталась меня поймать. Как женщина, которая каждую ночь проклинала твоё имя, но просыпалась с ним на устах.

В глазах защипало, но слёзы не прорвались. Таргариен не плачет, напомнил ей внутренний голос, но сейчас она хотела бы быть не драконом, а кем-то, кому позволено плакать.

Её губы снова коснулись Деймона, но не столько в новом поцелуе, а как в вызове, клятве, которой Рейнира никогда не произносила вслух. И в этом поцелуе уже не было страха или осторожности. Там было чистое желание, яркий гнев, горькая память, тоскливая нежность и безумная готовность броситься в пропасть, если только он пойдёт вместе с ней на этот раз.

Когда она ненадолго отстранилась, её пальцы сжимались на крае его воротника. Она говорила тихо, но каждое слово звучало, как удар сердца:

— Я знаю, ты можешь разбить меня снова, но я всё равно остаюсь здесь. Потому что хуже дальнейшей пустоты нет ничего…

Рейнира замолчала, но не убрала руки с его плеча. Смотрела прямо в глаза, будто бросала вызов и себе, и ему. Впервые за долгие годы Рейнира позволила себе сказать всю правду. И эта правда требовала ответа, которого она не получила тогда, много лет назад…