Вечер выдается чудесный. Пожелтевшие от жара липы склоняются над часовней, жадно касаясь орешника, сплетаются ветвями с ясенем, бросая тень на неровно стриженую траву и мощёную камнем дорожку. Несмотря на то, что жара только спала, в часовне, закрытой и неприступной, как скала,  прохладно и тихо. Сюда не доносится шум, кладбище располагается на холме, подальше от деревень и изнуряющего зноя, который поднимается от песчаных проселочных дорог. Сережа опускает ладонь на писание: сухие страницы под рукой приминаются, а буквы путаются. С пыльцой блажи в волосах, траурной каймой грязи под ногтями, огрубевший под солнцем молодой смотритель с растрёпанными рыжими волосами и обаятельной улыбкой приходит к простой деревянной часовне каждый вечер. Он умеет подбирать ключики к сердцу самых разных посетителей, иначе как объяснить то, что он ладит со всеми родными упокоенных? Величавый Андрей Игнатьевич, вспыльчивый дед Иван Петрович, саркастическая бабуля Марья Алексеевна, загадочная девушка в красной косынке Люба, хитрый, себе на уме, пацаненок Пашка. Все они, если и не видят в Сергее духовного наставника, то хотя бы прислушиваются к нему.

— Свет Господень, во тьме рожденный, озари наш путь. Луна ярко освещает крышу старинной часовни: укутываясь в перьевые тучи, она тревожно выглядывает из-за неё, так словно наблюдает за всем своим незримым взором. Если долго смотреть на неё, кажется, что на её месте оказывается зловещее красное око из глубин самой преисподней. Небо без звёзд, черное, как липкая смола, уже месяц нависает над крестами, давящим чувством. — Сквозь боль и страх, всели надежду, окропи сиянием наши сердца. Ночной ветер особенно холоден сегодня, распуская сквозняк сквозь прогнившие доски. Если прислушаться, сквозняк напоминает хоровое пение, хотя всем известно, что часовня на кладбище не ведёт службы. Возможно, это лишь игра воображения, а возможно, это голоса потерянных душ, что давно стали жителями этих старых стен. — Дари упокоение заблудшим душам, павшим от нечестивых слуг. Тело содрогается в короткой волне озноба, прежде чем нога переступает порог. Всё здесь вокруг кажется иным, оторванным от реальности, даже небо и луна отсюда выглядят умиротворённо. Но надолго ли?
— Творец, Отец и Бог наш Милосердный. Услышь мою молитву. Окропи праведным огнём мои вены. Провозгласи меня вестником твоего гнева и воли. Да будет моя воля тебе вечной. Аминь. Слова в молитве сказаны, но услышит ли их тот, кому они адресованы? Он действительно молится за всех тех, кто пошёл за дьяволом, за всех слепых и заблудших, но чувствует,  как этого недостаточно. Сережа смотрит на прибитого к стене ангела и, похрипывающим после долгой проповеди голосом шепчет: — Помолись за них, как ты умеешь, — и выходит из часовни.

Под его ногами тихо шелестит пожухлая листва, чернее, чем местные сумерки, и звук этот слишком громкий, словно хлопок петарды на спящем кладбище. Ворота остаются приоткрытыми, потому что они так оглушительно скрипят, что могут разбудить покойных. Хорошее здесь место, несмотря на тишину и холод, — думает Серёжа, продолжая вечерний обход территории. В мирное время здесь так красиво, тихо и безлюдно. По узкой и извилистой тропке он проходит надгробие за надгробием. Со всех сторон его окружает тишина и холодные камни, покрытые лёгким налётом пыли, под которой выгравированные буквы выглядят ещё более тоскливо и мёртво. Смотритель касается пальцами букв, в которых скрыто имя человека, с которым он ещё месяц назад пил чай и рассказывал о том, что год грибной выдался. Сначала Пётр Никифоров приносил цветы на могилку жены, теперь Серёжа приносит их им. Пришло время отплатить за чужие слёзы. — Спите с миром.

Плотный и густой туман стелется вдоль высоких и низких, скользких и чистых надгробий. Кое-где виднеются пустующие ямы и скрученные в агонии стволы голых деревьев. Горло снова сжимает, а дыхание сбивается отнюдь не только из-за бьющего в лицо ветра. Парень откашливается и присаживается на каменную скамью возле проржавевшего от времени и покосившегося креста. Он здесь больше не один и чувствует это спиной, всей кожей, словно пристальный взгляд в затылок, от которого не скрыться.