Расписание экзаменов. Я не переживу 

На фотке видно зеркало в полный рост, тяжёлая рама украшена волчьими маскаронами (Сансе не приходит в голову особо задумываться над вниманием со стороны школы, поставившей эту махину в её личную спальню), за рамой зажата распечатка — длинный список дат и предметов, включая философию и валирийское искусство (как будто она не давала Рамси доступа к своему электронному календарю). На полях видны карандашные пометки каллиграфическим сансиным почерком — названия недочитанных книг, недоученных тем. Лицо в отражении скрыто вспышкой, но видно, как сидит на Сансе лазоревая, цвета арреновского патроната школьная форма — сочетая затянутость и небрежность, явно не так, как задумывалось.
Ей до боли хочется схлопнуть разделяющее их расстояние в ноль, дотянуться, взять за руку.
Озвучить «я люблю тебя».
Фотки летят и летят.

Завтра золотой. Я умру. 

Я эту алгебру ненавижу!

Совсем не спала. Столовая кружится. Я это прямо сейчас вижу, представляешь. На самом деле

Мысли скользят по гребням невидимых волн, едва накинув вербальную оболочку, почти минуя барьер рефлексии, как горный ручей в пору таяния, сметая всё — нет сил остановиться, подумать, хотя бы приостановить этот бег, эту постоянную, мгновенную подпитку микроинъекциями счастья. Телефон у подушки, телефон в руке, слепящее окошко под сомкнутыми веками, ширящееся пространство в груди — как заключённое там северное небо, которого всегда больше, чем можно вдохнуть. Я люблю тебя, думает Санса, и пишет: доброе утро. Пишет: спокойной ночи. Целый день важнее всего не нарушить ощущение контакта, воды, беспрепятственно перетекающей из сосуда в сосуд, чистой, и искристой, дающей возможность не умереть прямо сейчас — ведь кажется, что как только остановится это движение, мир остановится тоже и погрузится во мрак. Её сковывает ужас при мысли оказаться в тишине, без незримого присутствия Рамси. Она ходит по коридорам школы и ступнями чувствует там, под этажами, под фундаментом скальную породу; если лечь на горный луг, среди шёлковых маков и серебряных звёзд эдельвейса, рождённого из снега и слёз, можно почувствовать ось, начинающуюся из-под лопатки и пролегающую дальше, дальше — туда, где по незнакомым залам Дредфорта ходит Рамси с его льдистыми северными глазами. Где хочется оказаться больше всего на свете. Неторопливый поезд с тысячей остановок идёт из Долины до Хорнвуда всего одну ночь; а кажется, между ними пропасть, и каждая миля причиняет боль. Санса передёргивает плечами; слепая, полная грёзы улыбка обращена в серое зеркало неба.
Она ходит, не касаясь ногами земли.

Санса почти не пишет про выпускной бал — достопримечательность местного значения, туда приглашают уважаемых людей Долины и Трезубца, кое-кто прибыл даже из Дорна. Фотографии попадают в интернет, но их не так много.

Если бы только здесь был ты, вот всё, что она пишет о бале. Скорей бы завтра!

Завтра утром поезд. Вечером уже буду дома!

Рамси. Я так соскучилась.

Этим летом Сансе предстоит поступление в университет, но сосредоточиться на этой мысли она толком не может. Сейчас ей не до университета, и даже возвращение в Винтерфелл, купающийся в летней неге, отходит на второй план; все её мысли о Рамси Болтоне, и когда вечером родители приглашают её поговорить, она не чувствует подвоха. Речь должна пойти об университете, о том, как это важно, как она должна показать себя...

Когда выясняется, что её будущее уже расписано, подписано и скреплено, Санса чувствует, как земля уходит у неё из-под ног.

- Я же его не знаю, - растерянно говорит она. - Я же только закончила школу, - говорит она. - Я не хочу!
- Это только помолвка. Поживёшь у Баратеонов во время учёбы, Роберт тебе во всём поможет. Будет время познакомиться с Джоффри, - успокаивающе говорит отец.
- Дело в этом мальчике Сноу? - спрашивает мама.
- Его зовут Рамси, - немеющими губами говорит Санса, чувствуя, что сейчас расплачется. - И он Болтон.
- Никаких Сноу, - чеканит мама, - и никаких Болтонов. Ты отдаёшь себе отчёт в том, что это за люди?
- Нормальные люди, - тихо говорит Санса. - Если ты про эти средневековые россказни, они старше Завоевания.
- Средневековые, - ядовито говорит мама, раздувая ноздри.
- Милая, - расстроенно говорит отец. Кажется, его не столько занимают мысли о Болтонах, сколько он обеспокоен поведением Сансы, - ты должна понимать, что мы принадлежим не себе, мы принадлежим семье.
- Это твой долг, - говорит мама, смягчаясь. - Ты ведь не твоя сестра, ты понимаешь смысл этого слова. И ты всегда хотела поехать в Королевскую гавань, не так ли? Никто вас не торопит. Пока только помолвка.

- Жаль, я не ты, - говорит Санса, поражаясь, насколько спокойно звучит её голос.
- Дошло наконец-то, - беззаботно отозвалась Арья, а потом бросила быстрый взгляд через плечо, нахмурилась, быстро подошла к ней.
- Ты чего? - спросила Арья обеспокоенно и ладонями попробовала стереть слёзы с её лица.
- Ничего, - кратко ответила Санса, не отстраняясь. Арьины ладони были горячими и чуточку её утешали. - Ты когда-нибудь хотела сбежать из дома?
- Нет, - сразу ответила Арья.

Ей казалось, что в груди у неё проворачивают нож. Первым порывом было побежать к себе! запереться! с рыданиями позвонить Рамси! всё ему выложить! На этом мысли обрывались, и выхода всё равно не было. Мир мерк вокруг неё, и Санса, прокручивая в голове раз за разом разговор с родителями, не могла представить, что делать.

Она всегда знала, что не принадлежит себе, но никогда это не было так больно.

Даже сборы в Дредфорт, долгожданные, вымечтанные, сочинённые и наконец осуществляющиеся, приобрели оттенок мучительной лихорадки. Но в зеркале всё выглядело как будто нормально; белое платье с золотым руническим узором  (зима близко), выбранное давно, шло ей так же, как вчера, а глаза казались разве что чуть более задумчивыми.

Через два часа машина Старков подъехала к воротам Дредфорта. Санса судорожно вздохнула, чувствуя, как её колотит нервной дрожью. Она так ждала этого, так мечтала... а теперь... Она постаралась взять себя в руки и успокоиться. У неё есть хотя бы один день. У них есть хотя бы один день.

Ещё, ещё несколько минут; Санса едва замечает рамку и сканеры, устремлённая вперёд, до краёв налитая отчаянным ожиданием, как светоносным горним эфиром, которому нет места в земном мире. Она шагает из выхолощенного кварцованного воздуха в живой листвяной, бирюзовый, ослепительный день, прозрачная дверь с тихим шипением смыкает челюсти за её спиной, перед лицом зависает, мерцает слюдой стрекоза, и крылатый синий блик передается волной вперёд, отражается синевой в прозрачных на свету глазах Рамси.
Ищущее, немного бледное (конечно, после поездки) лицо Сансы вспыхивает светом, радостью, слепой, покорной, выплёскивающейся через край: это ты!!
Это наконец ты.

Лёгкие тени облаков бегут по земле вперемешку с мягкими вспышками солнца, свежий ветер путает распущенные волосы, и Санса, сияя счастьем и мгновенным забытьём, подаётся к нему, к этому бесконечно драгоценному лицу — полузабытому, встряхивающему, притягивающему.
К тяжёлому обволакивающему взгляду, который обдаёт её теплом, и Сансе сразу становится легче дышать.
Всё начинает казаться таким простым, таким незначительным.
Они сходятся, подойдя друг к другу чуть ближе, чем следовало быть, будь они просто знакомы.
- Ничего... даже хорошо. Я рада пройтись. Привет! - отвечает Санса, испытывая острый прилив удовольствия, когда он берёт её чемодан. - Всё-таки ехать довольно долго. Жаль, что... что мы живём так далеко.

Жаль.
Много чего ещё жаль.
Они переписывались год, и в этой переписке Санса чувствовала себя такой химически очищенной, дистиллированной собой, настоящей, расслабленной, свободной о зла, грусти и негативных черт. Этот идеальный мир, воздушный замок, которыми полнится эфир, как мыльными пузырями, был так важен и так ценен для неё — каждый просмотренный вместе фильм (она так хотела посмотреть их вместе на самом деле), каждое данное ею очередному щенку сентиментальное имя (она мечтает увидеть их, каждого, и последнего, пусть пока будет Волчонком, он так похож!) Каждое слово Рамси наполняло её особым воздухом свободы и счастья. Где она совершенно не могла и не хотела лгать — никогда.

(Да ладно. Это было красиво)
Фраза прошивает её, как иголка,
и это было больно,
и это было приятно,
и это было неловко...
А ничего того не было — Санса смотрит поверх всех и не замечает в упор обращённых к ней комплиментов, ищущих взглядов, любых намёков на другие варианты, кроме Рамси Болтона — как будто этот канал восприятия начисто перекрыт и запечатан.
Её пальцы тогда замерли над экраном, несколько ничего не значащих, смазывающих ситуацию фраз мелькнуло в уме, прежде чем она отбросила их и написала, как всегда пишет Рамси — предельно искренно:
Спасибо ) Мне приятно. Но это только формальность. Довольно утомительная.
И минутой позже:
Мне скучно и одиноко.
И ещё чуть погодя:
Да!! Ты обещал. ))

Помнить об этом теперь было больно; она ощущала боль во всём теле, будто её били; прошла пара дней, а в её жизни сменились геологические эпохи. Меня убили, а я ещё хожу. Что вы со мной сделали, мысленно спрашивает она у родителей. Как так можно.

Нож в груди шевельнулся, напоминая о себе. О том, что он ждёт — ждёт, когда она вонзит его в Рамси; она должна.
Но пока можно можно поддаваться иллюзии, что она ещё жива. Что боли нет. Нет крови во рту.
Несостоявшийся удар цветёт ядовитым цветком у Сансы в груди, и счастье видеть Рамси смешивается с желанием заплакать. Обнять его и никогда не отпускать.
Её так хочется навечно остаться в этом мгновении, когда он смотрит на неё, ни о чём не зная, и всё ещё так, как мечталось, как должно было быть.

Санса принимает его руку, чувствуя слёзы — не в глазах, не в горле, они зарождаются где-то в голове, как камень в голове лягушки, в самой глубине её существа, бродят, как лихорадка, по телу; она не плачет, но волна эта, видимо, как-то достигает Рамси. Они останавливаются, и его вопрос застаёт Сансу врасплох. Она смотрит ему в глаза, медленно роняет руку; ветер шевелит её платье, швыряет волосы.

Это последний раз, с отчаянием и печалью думает Санса, последний раз. Последний день моей (настоящей) жизни. Почему я должна отказываться от неё?

- ...Ничего, - тихо и серьёзно говорит Санса. Глаза у неё становятся закрытыми, как два зеркала. - Всё хорошо.
И это отчаяние заставляет её качнуться вперёд на носках, медленно опуская ресницы. Всё должно происходить не так, не сейчас, не здесь, но её губы осторожно касаются его губ, и Санса затихает, закрывая глаза и проваливаясь в нежность прикосновения, в близость, возможно, первую и последнюю. Всё в её жизни безнадёжно сломано, перепахано, и она хочет одного — успеть ухватить хотя бы призрак своей несостоявшейся судьбы; а ещё через мгновение она упивается нахлынувшим на неё забытьём.

Они обменивались фотографиями целый год, и всё же его телесность, тепло, исходящее от его тела застают Сансу врасплох, она успела забыть, как жизнь отличается от картинки; так долго все её чувства были сосредоточены на этих бесплотных образах. Пятисекундное видео — щенок, ладони — нельзя взять за руку, нельзя поцеловать, нельзя ощутить вот эту живую, тяжёлую близость; это кружит голову, это усиливает невыносимость происходящего.
Санса сникает, послушно кивает; ей, наверное, надо чувствовать себя уязвлённой, оскорблённой — Рамси просто отступил от её поцелуя, её первого поцелуя — но ничего такого она не чувствует, а чувствует лишь невыносимую печаль, отчаяние, горе — она теряла его, она знала, что теряет его сейчас, что не будет даже этого последнего дня вместе, не будет ничего.
Ей так хочется заплакать навзрыд и всё ему рассказать.
Она не чувствует, как трагическая тень сейчас заламывает её аккуратные брови, делает лицо надрывным и жалобным.
Но его слова придают хребет невыносимым минутам, указания помогают собраться, помогают преодолеть обморочное ощущение — вот он, Дредфорт. Вот комната, приготовленная здесь для неё. Вот всё, о чём она столько мечтала (все эти детские, такие смелые в своей невинности планы — почему нет? почему нет, если мы оба этого хотим? (мы же хотим этого оба. я точно знаю.)
И ничего этого не будет.

Вся её жизнь была прошита присутствием Рамси, пронизана, как грибницей, и Санса сама жаждала этого — она наслаждалась этим присутствием, этим повсеместным проникновением, ощущением, что их мысли текут друг сквозь друга. Тем, как тепло и нежность проницают всё. Ей казалось, что их чувства друг к другу освящают каждое мгновение жизни, наполняют смыслом, живым дыханием...

Длинная ясная осень, полная фоток рябины и ледяной корки на горном озере, первых смущающе мелких, частных подробностей жизни, интерес к которым дорог ей, смущает её, позволяет ей впустить Рамси глубже под кожу. Любимые удобные сандалии (сшитые специально для неё, личный ярлычок невероятно дорогого мастера прячется под ремешком; Санса не думает об этом). Крылатые семена клёна, запутавшиеся в её медных волосах. Начатая вышивка, чистые акварельные краски светятся под косым золотистым солнцем. Крем, не дающий болеть коже рук после обязательных долгих прогулок на пронизывающем ветру. Первые смущённые разговоры о первых простудах, первые разрешения приказывать себе одеться теплее (и она действительно одевается теплее, находя удовольствие в послушании, в том, как слова облекаются плотью). Звёзды над горами такие же, как дома, только выше, и можно смотреть на них вместе, пытаясь увидеть падающие звёзды одновременно. Дредфорт оживает там, в бесконечной ленте переписки, с его розовым сумраком и холодом лабораторных комнат — то, чего не увидишь на парадных фотографиях в альбомах вроде «Замки Вестероса. Север». Сансе хотелось бы, чтобы он больше рассказывал о себе, но его неослабевающий интерес к её жизни гасит её расспросы; и у них столько времени впереди. Вся жизнь. Она ещё успеет увидеть всё своими глазами. (Когда буду жить там — Санса не решается облечь мечту в слова, чтобы не разрушить волшебство, невысказанная надежда теплится в груди, продолжается свечением в глазах, особым соединением горения и покоя, потому что Санса уверена, что уже всё в жизни нашла).

Морозная горная зима, когда она заперлась в своей комнате, отговорившись простудой от лыжного уикэнда, и нашёптывала для него сказки в игрушку, о дороговизне которой Санса не имеет представления, но ей нравится, как разделённый звук касается уха тёплым живым дыханием, почти что губами, как заставляет подниматься волоски на шее, как призывает обернуться, убедиться в присутствии. Знакомые с детства легенды так уютно рождались на губах, в окнах медленно, как во сне, кружили белые хлопья, и она сбивалась, чтобы нашептать и об этом — о мягком снеге и тепле комнаты, где она сейчас, с её чаем, лимонным тартом и мерцанием гирлянды, о серых лютоволках, неслышно, как тени пробирающихся по снегу тысячу лет назад под ледяными звёздами... об алых листьях, сверкающих в снежном улье. (Дымящаяся на снегу кровь, пропитанные кровью волосы осталась там, за полями красивой сказки, но дикость и древность дышат сквозь поэтические слова, как тайно тлеет под землёй торф). Её голос, её дыхание трепещут, оживлённые мыслью о том, как он вот уже слушает это, как её мысль соприкасается с его, как её близость, её присутствие передаются вместе с этим точным щекочущим звуком, с выбранными ею словами.

Вот что было важно, вот что она жадно удерживала в своей памяти, и теперь каждая сверкающая драгоценная крупица стремительно меняла знак, перерождалась, превращалась из счастья в мучение, в глубоко вонзающуюся отравленную иглу, и, видимо, останется такой навсегда.
Вот так я теперь буду жить.

Санса выходит через несколько минут, оставив открытый чемодан на кресле, а модельные туфли — прилежно стоящими перед ним; мягкие белые сандалии обвивают её точеные ступни. Она останавливается у двери, почти прижимаясь к ней спиной, и смотрит на Рамси в розовом полумраке. Здесь тихо и никого нет, и Санса смотрит так, будто ей больно (ей больно), как будто он её ударил. Как будто она согласна на всё.

Его прозрачные глаза мерцают в полумраке, тяжесть взгляда почти сбивает Сансу с ног. Слёзы поднимаются, перехватывают горло, Санса прерывисто вздыхает.
Почему, почему, ну почему.

- Так подойдёт? - спрашивает она кротко и подавленно, кивая на сандалии.

Снаружи всё тот же сияющий, искристый день, они спускаются к воде, и идут довольно долго; свежий ветер должен принести облегчение, но не приносит. Красота реки должна приносить радость, но теперь мучает её.
Я должна была здесь жить.
Мы должны были любоваться всем этим вместе, каждый день.

Они останавливаются у воды и смотрят друг на друга. Мягкое солнце заливает их, и Санса не может не любоваться им, даже сейчас, когда всё в ней плачет и корчится. Белизна рубашки делает его глаза такими ясными.
«Я Болтон», напоминает ей розовая полоска. И то, как он попытался вырвать руку из её ладоней, каким ледяным стал его взгляд. Да, ты Болтон, думает Санса. Я помню, как это важно для тебя. Важнее всего на свете. (У всех есть что-то важнее меня). Разве я могу вмешиваться в это? Разве я могу вынуждать тебя говорить это? Она представляет их разговор заранее — как она предлагает сбежать, а он...

Санса снова отрывисто вздыхает, смотрит на Рамси с отчаяньем.

-Прости меня, - говорит она с болью. Слова выговариваются с трудом. - Прости меня. Я не хочу. Я только вчера узнала, честное слово. Вечером, когда... когда собиралась к тебе... - она сухо всхлипнула, потянулась к нему, как будто хотела дотронуться своей хрупкой ладонью его руки, и тут же отпрянула снова, чувствуя окружающую его ауру отторжения, и говорит наконец с отчаяньем: - Я... я выхожу замуж. Помолвка на следующей неделе... во вторник. 

Слёзы срываются с её ресниц, текут по лицу.

- Какие-то... какие-то друзья отца. С юга. Какой-то сын. Я их не знаю, клянусь тебе. Прости меня.

Отредактировано Sansa Stark (2024-08-24 08:40:09)

Санса замирает в его объятии; наконец.
Тишина пала на них, как будто гроза ходила над их головами — и стихла.
И безмерное облегчение от того, что он не оттолкнул её, услышав её новости, мешается с горечью — как будто его гнев мог частично искупить её вину; но нет. Не будет ей искупления.
Она чувствует защитную силу его объятия, и это отчасти утешает её, отчасти снимает боль того, как всё безнадёжно поломано, осквернено. Его нежность, жадность и бережность обволакивают её сердце и развязывают язык, и в эту тёмную минуту Санса счастлива от того, что снова может говорить, как раньше.
Как раньше писала.

Она приникает к Рамси во встречном движении, доверчиво прячет мокрое от слёз лицо в его шею, желая полностью раствориться, утонуть в его руках.
- Нет! - быстро и почти испуганно говорит Санса. - Нет, я не могу бояться тебя. Как я могла бы?
Она обняла его сильнее; призрак неловкости был так незначителен по сравнению с тем, что с ними происходило.
- Я не испугалась. Я... как будто умерла. Как будто меня убили.

Вода и травы созвучно бормочут, волнуются под ветром, плещут свежестью и чешуёй; Санса чуть отстраняется, чтобы посмотреть ему в лицо. Чтобы увидеть за его спиной твердыню Дердфорта. Чтобы видеть его глаза.
- Я люблю тебя, - говорит Санса с простотой и отчаянием, впервые озвучивая слова, что так давно жгут ей язык. - Я так сильно люблю тебя. Я так ждала... так хотела сказать это сегодня, ещё когда писала тебе из школы...
Она смотрит своими беззащитно-голубыми глазами, не выжидательно, не пытаясь выдавить ответное признание, с полной уязвимостью, полным доверием, и вздрагивает от слёз. Трогательно топорщатся влажные ресницы.
- Я должна была смотреть тебе в глаза, когда скажу, что... что предаю тебя.
Она не говорит «что меня заставили предать тебя».
Она ведь согласилась.
Слова падают тяжело — Санса должна раскрыть всё, не оставить места двойным толкованиям; она разговаривает точно так же, как писала этот год, между электронным и речённым словом нет зазора, нет трещины, вытягивающей чувства.

Она оглядывается, смотрит вокруг себя, глубоко вдыхает влажный воздух. Это место как будто разговаривает с ней, говорит с ней о Рамси. О том, как дорого ему. Как любит он каждый камень здесь. Как он хотел показать ей... Лицо её снова искажается болезненной судорогой.
- Я хочу остаться здесь навсегда....

Бережность его слов, мягкость прикосновений так контрастируют с её отчаянием, что Санса окончательно теряет почву под ногами.
- Да! - вновь со слезами восклицает она. Санса тяжело дышит, слова вырываются из неё с болью и острой обидой. - Я, и папа, и Арья, и Бран, мы все через месяц уезжаем в Королевскую Гавань. Это же всё не просто так! Папа введёт этого своего друга в управление всеми тремя северогорным комбинатом и Севернефтью. И скорее всего алмазным концерном, хотя мама против. И сам тоже... станет совладельцем их группы. Поэтому и едет, там только на подписание работы на год...
Слёзы катятся по её лицу — крупные, прозрачные, как бусины. Она не может представить, как ценны её слова — сейчас, когда ничего ещё не произошло и никто ни о чём не знает.
Лучшие подарки — те, о которых не подозреваешь.
- Малыши пойдут в столичные школы и... должны будут подружиться, понимаешь, с их младшими детьми. Подружиться! А я... я буду просто частью сделки. Им всё равно, что я думаю. Они сказали, я должна вести себя как взрослая. Они же мои папа и мама. Как они могут?!
Её лицо искажено страданием, она как будто в самом деле ждёт от него ответа, объяснения.
За этот год она так привыкла идти к нему со всем.
Санса порывисто прижала левую руку к груди, посмотрела на Рамси с удивлением и болью.
- У меня в самом деле болит сердце. Болит и... замирает. Я всегда думала, это преувеличение... Мне так больно.
- Я думала, я обручусь с тобой этим летом, - она говорит это прямо и бесхитростно хрипловатым от слёз голосом, у неё нет ни сил, ни желания кокетничать и притворяться, что не было этой наивной мечты. Теперь лицо у Сансы опустошённое и печальное. - Думала, это будет мой дом. Думала, всю жизнь буду с тобой. Здесь. Вот здесь! Вместе гулять... обо всём говорить... смотреть на звёзды... ты познакомишь меня с твоими собаками, и... и мы никогда не расстанемся.  А теперь... ты будешь меня ненавидеть?