Они снова над ним смеются. Громко, нарочито и задиристо, демонстративно тянут рты в улыбках либо нервно хихикают. Так, что за окнами спортзала с деревьев разлетаются птицы. Ушибленная нога ноет, ритм сердцебиения четко ощущается в больной растянутой мышце. Сереже не привыкать к травмам и синякам. Хлюпая носом, он зло вытирает рукавом струйку крови, которая сочится из разбитой губы, и убежав, прячется в дальнем углу мальчишеской раздевалки.  Там, где его никто не сможет больше найти. Ему обидно, одиноко и больно, зато он сразу вспоминает свое место, никому с ним не по пути. Делая глубокие вдохи и выдохи, чтобы отступила рвота, Серёжа медленно дышит. В конце концов запрокидывает голову назад, упираясь затылком в холодную стену, и закрывает глаза.  Урывками, яркими солнечными эпизодами, он вспоминает детство. Раньше было хорошо, до определенного момента, а потом резко  надлом и обрыв, четкая полоса между «до» и «после», как черная траурная ленточка поверх родительской фотографии. «До» было хорошо: «до» был папа, рыжий и улыбчивый, такой широкоплечий великан  или, может, великаном он вовсе не был, просто Сережу часто катали на этих самых плечах, и таким он отца запомнил; была мама  хрупкая, как балерина, тихая и спокойная, и волосы у нее были темнее, как будто весь цвет отцу достался, зато в ушах  красивые серьги-перья. И был у него дедушка. Сережа вообще очень любил деда, а также ездить с родителями к нему в гости на дом тоже любил. Там на лужайке трава даже осенью оставалась зеленой, а в самом доме было очень много старых книг и картин. Наследие покойной бабки, профессора искусствоведения, которое дедушка, тоже связанный с искусством, хранил и оберегал. Когда у деда было хорошо с сердцем, он возил Разумовского в Дворцовый парк. Там Сережа кормил гусей, пока дедушка рассказывал ему про остров Любви, про Павильон Венеры и про саму Венеру тоже, интересно и живо, как всякий музейный работник со стажем, и это было лучше любой экскурсии. Сереже, рано выучившемуся читать, давали листать те старые редкие книги, так как знали, что он мальчик аккуратный, не порвет. Дед показывал Сереже все картины, даже те, что прятал на закрытом чердаке подальше от света: фламандские натюрморты, живые портреты и пейзажи в теплых глухих тонах. Тогда-то Сережа заявил деду  "тоже так хочу", а родителям «художником буду, в искусствоведы пойду, как бабушка».  «Ну так иди», говорили они . Смеясь, выдали альбом, карандаши, мягкую пастель, кисти и акварель. С того дня Сережа переносил на бумагу все, что видел: деревья, цветы, вазу с яблоками на столе, маму с папой. Ворону, которая зачем-то подолгу сидела у окна его комнаты, когда Сережа гостил у деда. Она каждый раз одна и та же, Разумовский точно знал, потому что присматривался, у него глаз уже наметан, он почти художник. В день, когда случился тот страшный переход к «после», ворона не прилетела.

Разумовский до боли кусает нижнюю губу, когда плюхается на скамейку. Беззвучно плача, закрывая себе рот ладонями и продолжая думать о маме, он  хлюпает носом. Мама любила цветы: домашние, в таких больших глиняных горшках, которые сама расписывала, обложившись газетами на балконе; однажды он, расхулиганившись, выпачкался в краске и оставил на пузатом горшке желтый отпечаток своей маленькой ладони, но мама не выругала его, только посмеялась, приложила рядом свою ладонь, еще и отца позвала, получилось очень интересно. Также она любила цветы пересаживать. Из старого горшка в новый, бережно подкапывая корни и высаживая их в свежую почву. Грязи было столько, как будто это Сережа ее в квартиру с улицы нанес, говорила еще, что важно пересадить цветок правильно, иначе зачахнет. Когда родители умерли, родственников, готовых забрать к себе осиротевшего мальчика, у него не нашлось: может, их и впрямь не было, может, недостаточно хорошо искали, и во второе ему верилось охотнее. С рыжим недоразумением, которое то потерянно молчало, то уходило на новый виток истерики, органы опеки возиться дольше положенного не стали, поэтому Разумовского быстро оформили в питерский детдом. Сережу пересадили  не то что неправильно, его убили почти.

Обидно, когда тебя называют «белой вороной»  за то, что ты как раз, в отличие от остальных, нормальный и обычный. Это все остальные вокруг озлобленные и жестокие, с такими ни поговорить, ни подружиться. Потому что стали бы нормальные дети дразнить и обижать за то, что рыжий, или тонкий, или тихий слишком, или умный? За то, что на девчонку похож и плачет тоже как девчонка, если бы по остальным пунктам он проходил как нормальный? Нет, глупости какие. Невзлюбила его местная детвора за факт его существования, за то, что тепличным был и адаптировался с трудом, рисунки какие-то в тетрадке рисует, в себя уходит, отмалчивается вместо того, чтобы дать сдачи. Таких не любят.
Когда дверь в раздевалку снова открывается,  Сережа перекидывает волосы вперед, тем самым сильнее закрывая лицо, чтобы эмоции на нем было сложнее прочитать и с раздражением выдыхает. - Уходите, я вам ничего не сделал.

Отредактировано Sergey Razumovsky (2025-04-15 13:36:24)