Лёгкий, нервный сон витал над ней, вздрагивая сумрачными крыльями, сон, полный обрывков детских воспоминаний, полный Сторибрука, полный Генри. Прошлое всё возвращалось и возвращалось к ней, нежданное и непрошенное, и мир становился больше, чем раньше; не было больше вырванного куска безопасности, который можно было контролировать. Там, во сне, ей опять одиннадцать, и она шатается по многоуровневому моллу, затерявшись среди безликих благополучных горожан; почти такая же, как эти не знающие отказа дети, только умеющая отказывать себе во всём. Бесконечные полки сияют яркими красками, от запахов с фудкорта сводит желудок, но главное — она совсем никому не бросается в глаза, никто не знает, что она брошенный неблагополучный ребёнок без будущего и без настоящего. На огромном экране идёт «Суббота, четырнадцатое», Генри пьёт какао (а Эмма ещё не знает, что любит корицу, что полюбит однажды добавлять корицу в чашку), но он смеётся, и её сердце тает. В её жизни ещё не было ни раскалённого ада Феникса («я не могу смотреть на него, я не могу быть матерью!»), ни Таллахасси; ничего ещё не сломано, не разрушено навсегда.
Стук в окно спугивает дрёму; Эмма слабо шевелится под пледом, кутается, пытаясь вернуться в тело — и не понимая до конца, кто пытается вернуться. За белым коконом запотевших окон веет жидкий, зябкий полумрак, и совсем не хочется просыпаться.
К чертям доброе утро, у них тут что, местные положения о бродяжничестве, запрещающие спать в машине?.. Хотя с них бы сталось, здесь всё как в начале века... Мучительное чувство физического неблагополучия от сна без удобств, от пробуждения без завтрака, от того, что всё идёт через пень-колоду, заставляет её глубже уползать в сон. Всё-таки надо было озаботиться изучением городского устава, но когда бы она успела?
Ого, ещё и полиция нравов в одном флаконе.
Эмма морщит нос, бормочет невнятно «одна, одна, к сожалению», думая, что надо было дожить до тридцати, чтобы единственным человеком, интересующимся её личной жизнью, по-прежнему оставался полицейский (но нет, я не буду жалеть себя), как следующий вопрос перестраивает весь ход её мыслей.
О Генри?
Она дёргается, распахивает глаза, путается в одеяле, пытаясь сесть и дотянуться до двери, не в силах до конца сориентироваться в реальности, пальцы несколько секунд скребут ручку. Острая свежесть просачивается в машину, как глоток студёной воды.
- Да, я... я одна, - хрипловато со сна говорит Эмма, и в подтверждение своих слов откидывает плед, прохлада лижет плечи, открытые белой городской майкой. Тревога проникает в неё вместе с этим рассветным холодом, ледяная, неподъёмная, меняющая всё в одно мгновение...
Так вот как ощущается материнство.
Так вот что чувствует Реджина.
- Я была здесь всю ночь, - чётко говорит Эмма; чувство реальности возвращается к ней с ужасным осознанием: если я потеряю его снова, если я потеряла его этой ночью, я...
Паника и непонятное чувство вины вытряхивают её из сонного оцепенения. Она нащупывает телефон, свет бритвой бьёт по сонным глазам.
- Он не писал, - говорит Эмма отрывисто, продолжая пролистывать чаты, надеясь найти то, чего нет. - Я уснула около полуночи. Он... он не приходил.
(А если он приходил, а я не проснулась? Мысль захватывает её, на глазах выступают слёзы, чувство вины обретает имя.)
Она выкарабкивается из машины, невольно хватается за руку Гэма, её ещё шатает со сна; ноги в тонких белых носках касаются влажного асфальта. Эмма вздрагивает, тянется за сапогами. Спутанные светлые волосы падают вперёд, как будто светясь в полумраке собственным светом.
- Он опять сбежал? - спрашивает она отрывисто, выпрямляясь. По голым рукам бегут мурашки. - Или что случилось? Ради бога, не молчите, Грэм, я должна знать. Я должна знать.
Её взгляд цепляется за коробку на крыше, и Эмма понимает, что кофе пахнет не только от Грэма.
- Это... это мне? - спрашивает она неуверенно.