С самого утра лорд Русе уехал по делам; они услышали звук подъезжающих машин сразу после завтрака и со всех ног помчались на галерею, чтобы посмотреть. Маршруты Сансы и Рамси почти никогда не лежали через парадные двери и господские лестницы — появляться там было нежелательно и даже неприлично (они же не Домерик, и они ещё маленькие); вот и сейчас дети проскакивали через чёрные ходы, пролетали по узким служебным лестницам, где глухие грубые стены были сглажены столетиями прикосновений рук, придерживающихся за них. Камеристка со стопкой накрахмаленных, пахнущих розами полотенец шикнула, когда они пронеслись вплотную к ней, заполошно хлопая подошвами по выщербленным винтовым ступеням и чиркая локтями по её форменному платью. Санса, бегущая в кильватере, постаралась на бегу изобразить книксен и извиняющеся улыбнуться. Это была Глэдис, а Глэдис была доброй и почти никогда их не ругала.
Они вылетели на галерею второго этажа, и летнее утро распахнулось перед ними сияющим простором, тёплым ласковым солнцем и весёлым птичьим гомоном. Отполированные плиты замкового двора торжественно блестели на солнце, великолепные красные штандарты колыхались под лёгким бризом, и несколько машин, стоящих в ряд перед входом, зеркально сияли, гладкие и лаконичные, как морские хищники. Санса сразу узнала автомобиль, на котором приехала в Дредфорт, и немножко поёжилась — на секунду ей стало неуютно и грустно, и она поближе подалась к Рамси, прижалась к его боку.
- Это его машина, - сказала она тихонько, имея в виду отца Рамси.
Дети залегли за каменной балюстрадой, чтобы их не заметили снизу (поменьше попадаться на глаза было их основной заповедью). Это место, хотя и облагороженное архитекторской фантазией поздних эпох, по-прежнему оставалось галереей для слуг, и поэтому здесь, с внутренней стороны, рос мох, кое-где пробивались одинокие пучки трав. Санса с удовольствием утопила тоненькие пальчики в мягком влажном мхе, а прямо пред ними цвёл маленький полевой колокольчик, бледно-лиловый и влажный от росы.
- Смотри, он как твои глаза, - заметила она шёпотом. - Они у тебя прозрачные... но такие тоже... Это очень красиво.
Санса осторожно смахнула в ладошку ярко-жёлтую божью коровку, и дальше уже сидела, одним глазом наблюдая за происходящим внизу, а другим — с умилённым вниманием следя за ней, слегка щекочущей ручку; это было приятно, ведь божья коровка не убегала, и интересно — улетит она или останется у Сансы? Потом девочка поднесла руку к Рамси, позволяя жучку переползти с её пальца на его ладонь — она не умела радоваться отдельно от Рамси, вся радость должна была делиться пополам.
Водитель в красной ливрее стоял у пассажирской двери, почтительно склонив голову. Всё это означало, что ожидается сам лорд Русе — и так и произошло: он вышел в сопровождении гвардейцев, они быстро, буднично расселись, и кортеж, заложив круг по замковому двору, двинулся в сторону ворот, сохраняя равное расстояние между автомобилями.
Санса перевела дух, испытывая ощущение, будто с плеч спал невидимый груз. Впереди был огромный, бесконечный летний день свободы и гуляния.
- Пойдём посмотрим щеночков? - с жаром предложила она. Не то чтобы это было свежей идеей; они говорили о щенках вечером, и за завтраком, и само собой разумелось, что они пойдут сегодня на псарню.

Санса церемонно и бережно положила ладошку поверх его руки, тонкое личико её в сиянии привычно несобранных рыжих волос при этом сияло удовольствием и благодарностью. Когда их пальцы сомкнулись, мир сразу стал устойчивым и надёжным, тревожные ощущения растаяли в тепле и восхищении. Санса смотрела на Рамси, как люди смотрят на солнце, чтобы узнать, какая пора настала в их жизни, не имея безумного намерения оспаривать или восставать, но исполненные благодарности и трепета лишь за то, что оно есть.
- Нет, - сразу согласилась она, повторяя его слова эхом, глаза её не потеряли на на гран обожания и тепла.
Ласковое солнце заливало их с головы до ног, дети как будто впитывали расслабляющее марево. Сансе нравился сад. Если присесть на чуть пожухшем газоне, можно найти кузнечиков, светло-коричневых, как осенние листья, и нежно-зелёных, как весенняя трава; они щекотно подпрыгивают под пальцами, а когда поднимаешь ковшик ладони — ускакивают прямо в зенит. А если побегать хорошенько по траве там, где она повыше, обязательно можно поднять стайку притаившихся мотыльков, сумеречно голубоватых и почти белых, бархатных, нежных, за которыми весело носиться и тоже осторожно ловить ладошкой, чтобы подержать чуть-чуть, радуясь своей ловкости, и отпустить потом в тёплое летнее небо, разведя ладони, и смотреть, как красиво они порхают. Столько всего прекрасного можно было здесь делать вдвоём.
В этом замке были и другие дети. Иногда к Домерику приезжали погостить друзья — дети вассалов лорда Русе; они гуляли, огромные и шумные, там, куда Сансе с Рамси вход был заказан, и не обращали внимание на малышню. (Санса их опасалась как стихии, заранее и сильно — она интуитивно чувствовала себя беззащитной). Было несколько детей примерно их возраста, девочек и мальчиков, которые с первого же дня старательно делали вид, что Сансы не существует. В основном они даже не смотрели на неё. У себя дома Санса не привыкла к такому обращению, — у них ни с кем нельзя было так себя вести, за это могло попасть — не знала, как это расценивать и как реагировать. Она внутренне съёживалась и тонула в ощущении, что с ней что-то очень сильно не так.
Взрослые тоже частенько избегали смотреть на Сансу. Девочка не испытывала жестокого обращения, её не оскорбляли, но само чувство отторжения было всеобъемлющим, как будто сам мир говорил ей: твоё существование не предполагается. Это пригибало Сансу к земле, запечатывало ей рот, ей становилось невыносимо стыдно, и она не знала, ни как это воспринимать, ни как пережить.
Но зато, вместо всех них, вместо всего мира, у неё был Рамси. Санса на ходу прижала их сплетённые ладошки к щеке, ощущая прилив тепла и любви, вздохнула сладко.
- Я так тебя люблю, - ответила она на вопросительный взгляд. Это слово всё ещё легко слетало с её губ, привычно живущее там и в сердце.
Теперь уже Сансе казалось, что Рамси был всегда — она засыпала и просыпалась с мыслью о нём, что он скажет. Что он думает. Что он сделает.
Теперь же все их общие мысли были о новеньких щенках, с которыми тоже можно было играть и которые могли бы играть с ними. Санса переступила порог псарни с замиранием сердца. Не то чтобы она сильно боялась — с Рамси она зашла бы в куда более пугающее место — но острейшее волнение охватило её с головы до ног. (Если они сорвутся в лай, вот тогда она напугается, но такое случалось редко). После солнечного сада здесь было сумрачно и прохладно, дурманно пахло сеном и остро, терпко собаками. Чрезвычайно осторожно Санса ступала ножками в сандаликах по деревянному настилу, чуть-чуть ёжилась открытыми плечами, а клетках с обеих сторон принюхивались, ворчали и порыкивали огромные псы.
Она изо всех сил подражала Рамси в спокойствии и накрепко держалась за его руку — ни за что не отпустила бы её.
- Ну пожалуйста, - шёпотом повторяла Санса вслед за Рамси, трогательно прижимая вторую ручку к груди и умоляюще глядя на Ника. Она опасалась его деревянного колена, но никогда не смогла бы выговорить ни «старик Ник» - это же грубо, ни «деревянное колено» - это было уж совсем непредставимо обидно; Санса, стесняясь, говорила деликатно «дедушка Ник» и пряталась от псаря за плечо Рамси. И вот, морща тонкие рыжие брови от переживания и почтения, Санса уже следила, как Рамси отодвигает массивную защёлку, а затем вслед за ним нырнула внутрь, в тёплую молочную тесноту.
Буквально на пороге девочка замерла, глядя распахнутыми глазищами на Киноварь, с лёгкой дрожью подождала, пока та её обнюхает, а уж потом, когда собака фыркнула и успокоенно улеглась обратно, на коленках подползла поближе.
- Привет... Привет, хороший... Привет... - говорила она каждому щенку, бережно гладя каждого одним пальчиком.
Болтоны держали крупных гончих, и щенков Киноварь принесла крупных, с характером. Скоро Санса уже заливисто смеялась, барахтаясь в сене и целуя щенят в мокрые носы, бурно обсуждая с Рамси их белые носочки, звёздочки и галстучки, бережно гладя мягкие подушечки лап, все румяные подпалинки на толстых бочках, трогая нежные ушки и миниатюрные когти. Волна любви, которой она была теперь лишена и в которой так нуждалась, накрыла её с головой, с прикосновениями нежной бархатной шёрстки, в упоении вознёй и разделении этого занятия с Рамси. Девочка попискивала от укусов острых как иголочки зубов, но продолжала сиять и радоваться, сталкиваться с другом руками, плечами, коленками и радуясь этому.
Теперь она сидела, обнимая самого маленького, а тот интенсивно вылизывал её лицо. Санса тихонько хихикала и млела от таких нежностей, осторожно наглаживая его спинку.
- Хороший, хороший мальчик, - повторяла она. - Заинька. Вишенка. Яблочко. Такой хороший. Самый лучший. Все самые лучшие, - добавила она тут же, чтобы никому из щенков не было обидно.

Они сидели в клетке Киновари, как в уютном гнезде. У себя дома, в Винтерфелле, Сансе не пришло бы в голову прийти на псарню — и мама никогда бы её не пустила, — но здесь, в дредфортском щенятнике, её сердца касалось чувство, похожее на дом. Щенятик был отделён от псарни глухой стеной, гасящей звуки, чтобы ничто не тревожило кормящих сук и нежных щенков, а тяжёлая дверь была обита тканью от сквозняков и всегда прикрыта, так что выпущенные гулять собаки не подошли бы к ним. Ставни маленьких южных окон сейчас были распахнуты, и в уютный полумрак падали высокие косые столбы солнечного света. Здесь, в собачьей детской, был деревянный пол, поднятый над камнем, и на нём целое мягкое облако  соломы, душисто пахнущей хлебом и домом. Рамси недавно водил Сансу во внутренний двор псарни посмотреть, как Ник подсушивает солому от насекомых, вороша её вилами на огромных металлических листах над тлеющими углями.
Ещё здесь был крутой свод крыши, под которым сгущалась темнота и кое-где колыхались паутинки. С потемневших от времени дубовых стропил свешивались пучки трав; Рамси показывал их ей — кружевной тысячелистник, и пижму, всю из пёрышек, и серебристую полынь, и похожий на ёлочку розмарин — они тоже отпугивали насекомых и злых духов. Для этого же над дверью ещё была прибита подкова, древняя, позеленевшая, пугающе большая. Чуть подальше на верёвке свешивалась страшная чёрная волчья лапа, высохшая, с торчащими когтями — Санса ужасно её боялась и всегда старалась обойти подальше.
В вышине над их головами стояло чириканье, возня и сверенчанье. Время от времени пролетали птицы — мелькали молнией или пропархивали, иногда громко возмущаясь.
Это был целый мир, пахнущий соломой, дёгтем и чистыми травами, и главное — молоком, и мокрыми носиками, и тёплой шёрсткой. С летней кухни тянуло собачьей кашей. Санса сидела в этом уюте и мягкости, и щенки пихали её в голые коленки, попискивали, тихонько ворчали, прихватывали пальцы ног, обтянутые красивыми белыми гольфами, переваливались через лодыжки. Один немножко потрепал краешек платья.
Санса млела.
У себя дома — дома, дома, в полузабытом уже, полусказочном царстве, плавно уходящем под воду реальности её сознания — её постоянно обнимали, гладили, ласкали. С ней шутливо боролись. Они играли в ладошки. Они салили друг друга, и хватали, и ловили, и снова обнимали...
Её так любили.
В Дредфорте Сансу как будто выключили из одного физического измерения, она стала почти привидением — видно, но потрогать нельзя; она как будто растворялась в этой выключенности, как чай в сахаре, теряла часть реальности своего существования.
Только Рамси держал её за руку и делал живой.
Сейчас по лицу Сансы разливалось выражение полного блаженства. Маленький мокро сопел в её шею, и Рамси был близко-близко. Девочка жмурилась, тени длинных ресниц ложились на щёки.
Она бы хотела, чтобы они остались здесь навсегда.
Не меняя позы, Санса как будто вся свернулась клубком вокруг щенка, на минутку прижалась лбом к тёплому упрямому лбу Рамси. Её рыжие волосы защекотали его руку. Ей было пять, и это совсем не бессознательный возраст, Санса отлично чувствовала дистанцию и её святость. Она знала, что это такое, знала, как и с кем её нарушать, какую волну тепла и счастья несёт её нарушение с родными, и сколько неприятия — с чужими, и сейчас легко и естественно, и уже привычно, хотя всегда полуукрадкой, обозначила Рамси как родного, как часть самое себя.
Она постоянно тянулась к нему, всегда. Чем ближе к Рамси, тем лучше она чувствовала себя: счастливой. Уверенной. Целой. Существующей в этом мире.
Чем дальше, тем большее её существование оказывалось под сомнением.
Она как будто всегда пребывала в мертвящей тени огромных крыльев, и только рядом с Рамси кровь начинала снова весело бежать по жилам, жизнь наполнялась красками.
Как дома.
Слова эти уже становились ритуальными, потеряли прежнюю остроту. Винтерфелл успел подёрнуться в её памяти тонким сказочным покровом. Санса начала становиться частью Дредфорта.
Даже на своём странном положении наполовину привидений, это были очень особенные дети. Ник постоял, глядя на них, потом тихонько сбросил вязаную кофту на лавку с подушкой и засаленным одеялом, где обычно спал, приглядывая за щенками, и, хромая, вышел во внутренний двор рубить мясо. Приветственный лай коснулся их ушей и отдалился, приглушённый дверью.
Против энтузиазма Рамси у неё не было никаких шансов. Санса ещё крепче прижала к себе щеночка и ответила, так же понижая голос, хотя прятаться было не от кого:
- Хочу! Хочу, он такой хороший! Посмотри, какой он! - она чмокнула щенка в макушку, прижалась щёчкой теперь уже к нему.
Над ними, шебурша перьями, вспорхнула птица и снова пропала между стропил.
- А нас не будут ругать? - спросила Санса робко. - Ник... Ник ушёл.
Она знала, что они должны спросить разрешения, и ещё знала, что Ник не разрешит им погулять со щенком. Но ей так хотелось, было просто невозможно расстаться с этим тёплым комочком, этим концентрированным счастьем. И Рамси говорит, что щеночек тоже хочет погулять с ними! Значит, в этом нет никаких сомнений.
- А Киноварь? - спросила Санса с большим сомнением. - Она... выпустит нас?