Темное небо над головой усыпано тысячью звезд. Он смотрит на них снизу вверх, лежа на зеленой траве, и видит свет, до которого жаждет дотянуться рукой. Его мир перевернут, за спиной пустота, а впереди бескрайний космос, так говорят их светлейшие умы. Звезды на земле, звезды впереди… Эйсир живут среди звезд, будучи светилами для тех, кто плетется позади во Вселенной. Они знают больше прочих, они ушли дальше в своем стремлении быть лучше, и звезды, те самые звезды, на которые смотрят голубые и пронзительно хищные глаза, дрожат пред ним уже сейчас. Он тянет к ним руку, смотрит, как длань закрывает свет, гладит подушечками пальцев свою мечту – быть там, властвовать там, жить так, чтобы все прочие падали ниц перед их величием…
Один всегда чувствовал в себе эту силу, что может заставить упасть на колени миллионы, он знал цену этой мощи, коей владел превосходно и беспощадно. Он был могучим воином в свои юные годы, едва отрастив бороду, и с этим никто не смел спорить. Бор им гордился, и не было похвалы для Одина лучше, чем ухмылка на губах его старика… его царя. Бор воспитал его лидером, Бор воспитал его хищником, по заветам деда Бури, он сделал из Одина наследника не только своим амбициям, но и беспощадной жажде все держать в своих руках, ведь в чужих мир просто развалится. Глупые чужеземцы… мягкотелые, слабые, безвольные… Имея все, о чем только может мечтать целый народ, они живут дикарями. Услышав вдали крики, Один медленно моргнул, а уголок рта искривился в презрительной безрадостной усмешке. Отняв спину от мягкой зеленой травы, он сел и оглядел тот ужас, что принесли золотые воины Асгарда с собой на копьях мечей и топоров, золотых копий и ножей.
У ваниар не было шансов. Ньёрд и его народ погибнут, если не сдадутся, в этом Один был уверен, как и в том, что не останется и пепла от их планеты, если не снабдят асов нужным. Их путешествие только начинается.
Встав на ноги, Один двинулся дальше вдоль клеток с кричащими пленниками и палаток разбитого в глуши военного лагеря. Эйнхерии приветствуют его, сына царя, но спешно возвращаются к своим делам – вечерней трапезе, отдыху перед утренней битвой. Одни готовили свое острое оружие, другие латы. Третьи зализывали раны. Один смотрел на них чуть свысока, задрав голову, рука покоилась на эфесе меча, что свисал с пояса под длинной меховой накидкой. Зима в этом крае была редким явлением, именно потому они прибыли сюда в непогоду, дабы одолеть соседей в ненастье, с которым куда успешнее справятся. Они не были богами плодородия, они были богами войны.
Увидев вдали шатер отца, Один двинулся к золотому куполу в сердце лагеря, и вскоре отодвинул резко полог полотнища, чтобы оказаться внутри целой комнаты, в которой было почти все так же, как и дома. Деревянная богатая мебель, стол в центре шатра, на котором покоились звездные карты, и военный совет, на который он демонстративно опоздал, не считая нужным присутствовать на глупых сборищах военачальников.
Бор оторвал взгляд от карт, над которыми рисовал для своих генералов планы атаки, а потом, призадумавшись, кивком головы распустил их всех.
Один стоял, не шелохнувшись, перед отцом, пока все прочие высокопоставленные воины покидали шатер, обходя его стороной.
— Всеотец, ты хотел меня видеть, — сказал Один, немигающим взглядом глядя в лицо Бора.
— Хотел, но ты являешься, когда сам захочешь, — произнес Бор мрачно, распрямляя спину. Его золотые латы покрылись сажей после битвы, отгремевшей накануне, но чистить ее не было времени, равно как и рогатый шлем, больше похожий на череп упертого и весьма крепкого барана, любимого животного Бора.
— Не дерзи мне, твоя заслуга в сегодняшней битве бесценна, но ты мой сын и мне подчиняешься, потому будь дальновиднее, когда высказываешь неуважение перед теми, кто служить однажды уже тебе будет так же, как и ты мне, — сказал Бор, усаживаясь на табурет перед столом.
Один чуть поджал губы. С одной стороны он не любил, когда его нравоучают, с другой он слышал мудрость в словах Всеотца и потому просто молча кивнул.
— Я запомню твой урок, отец, — сказал он с легким вздохом, подходя ближе. – Чем я могу быть тебе полезен на этот раз, мой царь?
— Пока мы здесь оттесняем ванов к их замку, я хочу, чтобы ты наведался еще дальше, еще севернее, в край йотнар. Тайно, скрытно… Эта зима – их рук дело. Ваны ослабли от зимы, что насылают йотнар своей темной магией. Они хотели сами напасть, да, заметив нас, сбежали. Я хочу знать, как они устроили эту непогоду.
— Неужели для этой цели нужен принц Асгарда? – спросил Один мрачно, щуря глаза. – Лазутчиков в твоей армии достаточно.
— Лазутчиков достаточно, а тех, кто сможет выведать все истинные секреты и тайны Йотунхейма – нет, — сказал Бор сурово. – Свой острый ум прояви там, где я требую, и будет тебе награда.
Один замолчал, внимательно глядя на отца. Узнавать, какая награда, было бессмысленно, ведь Один и так знал, что она прямо зависела от того, с какой информацией он вернется. Что ж…
— Как прикажешь, мой царь, — вздернув слегка брови, сказал он с почтением, чуть кланяясь.
— Ступай. Я надеюсь на тебя, — добавил Бор. – Ладья ждет у северных подступов к лагерю.
Снова поджав губы, Один развернулся и, больше не проронив ни слова, покинул отцовский шатер, еще чувствуя на себе его взгляд. Закаркали вороны, и двое, что всегда преследовали их военные походы, снова взвились над Одином. Память и Мысль. Неразлучные спутники эйсир, подчинялись лишь Бору Всеотцу и взирали на Одина свысока как посланники силы, о которой сам Один мог лишь мечтать.
Однажды и эта мощь будет его. Однажды он будет решать, кого куда посылать в бой.
Уверенно шагая по лагерю к своей цели, тем не менее, Один думал о предстоящем задании.
Йотунхейм. Страна ледяных великанов, так ее величали, а все потому что йотуны верили, что происходят от первобога, праотца Имира. Давняя легенда жила в сердцах древних давно, от начала времен, когда снега Нифельхейма сплелись в жадном танце с огнем Муспельхейма, и жизнь появилась на планетах – йотнар, что расселялись, кто в Муспель, кто в Нифельхейм, а самые выносливые и смелые отправились в Йотунхейм, и дав планете название. Давно это было, и теперь легендами покрылась словно снегом чужая земля. Да и снега там было не мало. Край-загадка. Один и в самом деле был лучшим воином отца. Лучшим во всем, что касалось политики и дипломатии… и умений убеждать.
Огонь и лед, сплетенные воедино, они двигались в такт, в унисон с ритмом сердец, что стучали друг для друга в эту жаркую ночь. Йотунка сопротивлялась не долго, ведь не знавшая любви и ласки, завидев чужеземца с ледяными глазами, одна единственная она смогла разглядеть в нем нечто большее, и теперь смотрела в эти сияющие глаза с обожанием и страстью, покуда он любил ее без устали в тишине ее одинокого дома на окраине Утгарда. Как вор Один пробрался в этот дом, как хозяин теперь лежал на чужой постели, поглаживая свою любовницу по бедру.
— Расскажи мне, — попросил он нежным голосом, изучая стройный силуэт подле себя прикосновениями. Шкуры животных, раскиданные на полу перед камином были усыпаны их вещами, а сами они лежали в тепле и объятиях друг друга уже не первый час.
— Ты не веришь в наших богов, зачем тебе тогда слушать сказки? – спросила она с усмешкой, коснувшись его груди у сердца.
— Но мне интересно узнать, во что веришь ты, Йорд… А я тогда расскажу тебе наши истории и легенды, — коварно улыбнувшись, Один мягко приподнял ей голову и, замешкавшись, чтобы посмотреть в глаза, ласково поцеловал.
Вздохнув устало, Йорд повела плечом и прижалась поближе к любовнику.
— Есть множество божественных явлений… Изначальных, как зовут их мудрецы. Изначальная Буря, что есть суть дождя и ветра… Изначальная Метель, что есть суть зимы и льда, Изначальная Жара, что есть суть песка и испепеляющего света. Царь Лафей нашел ларец, в котором запрятана мощь Изначальной Метели. Фимбулвинтер… Древнейшие зимы запечатаны в этой шкатулке, и лишь йотун может повелевать этой силой, ибо изо льда появился Имир… лед наш друг и союзник.
— Звучит невероятно, — сказал Один мягко, гладя Йорд по щеке завороженно, но холодные как лед глаза все равно сияют жестко, а улыбка на губах нисколько не сочетается с теми думами, что отягощают его расчетливый разум…
Повисла тишина, прерываемая разве что завыванием вьюги за окном. Йорд смотрела в эти холодные глаза и чувствовала беду. Судьбоносную беду, от которой не скрыться и не спрятаться. Отведя взгляд в сторону, она попыталась встать, но Один не дал ей сделать этого сразу с легкой усмешкой.
— Я должна идти, — сказала Йорд напряженно, еще сомневаясь в том, что почувствовала.
— Но ты так и не услышала о моих легендах и сказаниях моего народа, — сказал Один, садясь позади Йорд, чтобы обнять ее со спины. – Разве ты не хочешь узнать больше?
Словно перекладывая порок любопытства на чужие плечи, Один нежно поцеловал правое плечико Йорд, и та повела им в сторону малость раздраженно.
За окном пронеслись тени, как и по всему Утгарду, куда асы пробрались ночью, используя все ту же непогоду уже в своих целях, чтобы окружить стражей и не дать им вовремя поднять тревогу.
Йорд чувствовала, как земля скрипит под из сапогами, как тает снег в грязи от их перемещений по столице Йотунхейма. В следующий миг на ее руках и шее возникли «украшения». Один берег их до последнего момента, дары покоренных цвергов, что теперь снабжали за золото их армию.
— Твои силы теперь заперты в твоем теле, покуда я решаю, что с тобой делать, Верховная Жрица, — сказал Один, обняв Йорд теснее, словно и не была она теперь пленницей.
— Обманщик, — прошептала Йорд тихо и с ненавистью, хоть и не стала вырываться. Затуманенный от страсти взгляд прояснился слишком поздно.
Асгард напал на Йотунхейм в ту же ночь, но добраться до Ларца Древних Зим им так и не удалось. Получив лишь десяток раненных эйнхериев и еще больше пленных йотнар, Один с мрачным недовольством взирал утром на их цепи, коими сковали их асы. Йорд была первой в шеренге пленников, сопротивляясь по мере оставшихся у нее сил жестокому обращению и пинкам, коими одаривали всех йотнар в уже ставшей захваченной заставе на окраине Утгарда.
Он хотел уйти, оставить все как есть, доложить отцу, что уже знает, где Лафей и его сокровище, хранящее силу Фимбулвинтер, но…
Лязг доспехов за спиной и жестокие оскорбления заставили его остановиться. Сердце загорелось словно подброшенный в огонь уголь, и стало алым, грозясь искрами затопить всю округу.
— Убери руки, — прорычал он, стремительно возвращаясь назад к пленным. Отцепив Йорд от остальных, Один взял ее под руки и повел с собой в свою палатку под удивленные взгляды золотых солдат отцовской армии. Бросив недовольный и отчасти напряженный взгляд в небо, где каркнули Хугин и Мунин, Один стиснул зубы и поспешно скрылся с Йорд от взгляда Бора.
Прошли месяцы, войны не останавливались, с запасами из Нидавелира и Ванахейма они смогли подготовиться к долгой войне с Альвхеймом и Свартальвхеймом… Но Один уже не думал только о войне. Спустя месяцы стало ясно, что Йорд носит его ребенка. Бор был в ярости, требовал убить дитя, да и мать отправить к Имиру, коль так чтит его, что молится Инистому Праотцу каждый день, но Один отмахивался и все время старался проводить со своей женщиной время, покуда был в лагере уже Альвхейма, куда они перебрались основными силами для атаки Льёсальвгарда.
— Тебе придется снять с меня эти кандалы, если желаешь, чтобы твое дитя было одарено силами хотя бы твоими, принц Один, — сказала в один вечер Йорд, пока тот собирался в бой со светлыми эльфами ранним утром. Задумавшись, Один затянул последний ремешок своих золотых доспех и подошел к сидящей за столом Йорд. Их палатка была большой, почти такой же как у Бора, с двумя раздельными кроватями, но одни местом для трапезы, где и восседала пленница-йотунка, окруженная всем, о чем только могла бы мечтать любая асинья. Золото, серебро, драгоценные камни, Йорд сидела, окруженная платьями и самыми роскошными кубками из захваченных асами земель. Но не радовало ее никакое богатство, а взгляд куда чаще был обращен на скованные браслетами руки. Те не мешали ей двигаться, но не давали применять силы, и это печалило богиню земли, пойманную как зверь в клетку чужого желания. Один любил ее, он дал это знать даже отцу. А она?
— Если я сниму их, ты разве не уничтожишь наш лагерь? – спросил Один, осторожно касаясь ее щеки. Йорд поежилась в сторону и презрительно фыркнула.
— Так и думал, — поразмыслив, тихо вздохнул Один. – Береги наше дитя, пока меня нет.
Вернулся он поздно вечером. Победа в битве досталась кровавыми потерями. Весь измазанный в черной саже, в эльфийской крови, с горящими от пламени схватки глазами он шел во главе своего отряда победителем, и вдруг…
Крик.
Узнав голос Йорд, Один переменился в лице и, позабыв о дружине, помчался через весь лагерь к любимой женщине. В его шатре уже кружились повитухи. Она кричала так громко.
— Сними! – увидев Одина, потребовала она свирепо.
Один застыл на месте, ошеломленный. Он должен был выбрать между жизнью своей, пускай и трудной, но семьи, и между войском, что может пасть, если выпустить силы Йорд.
Быстро дыша, Один кинулся к Йорд и снял с нее браслеты и ожерелье. В магической золотой вспышке те распались, словно их и не было. Взяв Йорд за руку, Один зажмурился. Йотунка закричала еще громче и стиснула его руку в ответ, набираясь сил, которые и их ребенку должны были достаться.
Он был там, когда ребенок появился на свет, и первым принял свое дитя в объятия. Йорд устало смотрела на то, как ее мужчина идет к ней с барахтающимся легонько малышом. Взгляд принца был задумчив, но ярок.
— Что?.. Что не так с ребенком? – спросила Йорд, хмурясь через усталость.
— Девочка, — сказал Один одно единственное слово, осторожно кладя ребенка в руки матери. Йорд окинула Одина мрачным взглядом, но, увидев дочь, заулыбалась ей нежно и тепло.
— Как назовешь свое дитя? – спросила Йорд, глядя в зеленые глаза дочки.
Замерев на месте, Один посмотрел на сверток с мылышкой и шумно прерывисто вздохнул.
— Ты устала, — сказал он, забирая аккуратно дочь из рук Йорд. – Отдыхай…
Говорила ли та что-то ему вслед, Один уже не слышал. С дочкой у сердца, принц Асгарда направился из шатра прочь в тишь Альвхеймского леса к реке, у которого они разбили лагерь. Вдали сияли огнями руины очередной деревни пикси, а Один смотрел только на чадо, что нес с собой к воде. Осторожно усевшись на валун на побережье, он положил дочку на колени и едва заметно улыбнулся.
— Ну здравствуй, дитя, — сказал он хрипло и тихо.
Что ему делать теперь? Бор позволял этому союзу с йотункой существовать лишь потому, что надеялся на наследника внука, который будет сильнее их всех за счет йотунской крови. Девочка в их планы явно не входила. Полукровка асинья и йотунка. Какая же будет у нее судьба?
Глядя в зеленые глаза крошки, Один перестал моргать вовсе. Тихие звезды над ними засияли ярко, будто огни небес тоже хотели посмотреть на принцессу, пока она машет ручками в небо как когда-то ее отец, пытаясь поймать одну яркую точку в вышине.
— Не сын, не будущий Всеотец…
Одину не надо было слышать голос Бора, когда весть о дочке дойдет до царя Асгарда, чтобы почувствовать его разочарование и гнев. Но что-то снова загорелось в груди принца, что-то яркое, что-то сильное. Его сердце, что стучало лишь в присутствии Йорд так громко, теперь было сжато, будто эта крошечная ручка дочки ловила не звезды в небе, а именно его сердце… и вдруг поймала. Он увидел звезды в ее глазах, ниточку судьбы, что вдруг засияла ярко между ними, и улыбнулся.
— Твое имя Хела, — сказал он уверенно, глядя на дочку. – Сокрыта в тебе сила, потому с моего языка ты Хела. Хела, которая будет однажды величайшей воительницей из всех, что жили и будут жить после.
Сердце билось чаще в груди бога, став живым… Сердце теперь жило вне него, став Хелой.
Закрыв глаза, Один прижал к себе сверток, словно пряча дочку от непогоды, сгорбившись. Она не должна была услышать, ведь за спиной его в лагере, где пошла рябь по земле, всего на пару мгновений, снова раздался крик Йорд, но уже предсмертный.
Горькая одинокая слеза скатилась по щеке принца и затерялась в светлой бороде, а яркие голубые как льды Йотунхейма глаза вдруг уставились вперед, во мрак ночи.
Он все еще на войне, но теперь эта война не с соседними народами…
Поведя головой в сторону, Один заметил тень Бора позади себя.
— Я не отдам тебе дочь, — сказал он уверенно, пряча Хелу от Бора.
Встав на ноги, Один повернулся к отцу лицом, с мрачной решимостью удерживая Хелу как драгоценность двумя руками.
Бор ничего не сказал, лишь недовольно осмотрел сына с головы до ног, словно был в нем разочарован, и ушел, тяжело ступая по примятой траве.
Так и начался их путь вдвоем, на волшебной земле эльфов, облитой кровью трех уже народов.
Хела росла в военных лагерях Асгарда почти все самые юные свои годы. Один не отпускал дочь от себя, не доверял слугам, не позволял воинам даже приближаться к своему шатру, уже опустевшему без Йорд. Ее похоронили по его указу в Йотунхейме в ее же храме, и там Один пообещал, что будет хранить их дитя и Хела никогда не будет скована, как ее мать. Он будет любить Хелу за них обоих…
Годы шли, войны приносили все больше злата, и Асгард из каменного царства начал преображаться в золотые горы. Дворец, что возвел еще Бури, теперь был похож на золотую стрелу, что возвышалась к небесам, и среди этих пышных залов вдруг возник холодный северный цветок с каймой из черных как уголь ресничек и темных как ночь волос с зелеными как северное сияние глазами.
Один все так же часто воевал, но теперь он с куда большей радостью возвращался домой в Асгард. Он привозил Хеле в очередной раз дары, как когда-то ее матери, но…
Тяжелый мешок нес принц Асгарда на своих плечах. Свою добычу Один никому не доверял и, стоило ему выйти в коридор к своим покоям, он уже знал, что его ждет, потому и улыбался довольно и дерзко.
Добравшись до золотой комнаты исцеления, где в свете огромного напольного камина мог наконец прийти в себя, Один скинул мешок со звоном на золотой пол и расправил плечи.
— Оружие со всех концов света! Самое лучшее, самое изысканное. И все для моей красавицы, — сказал он весело, скаля зубы в довольной ухмылке.

Отредактировано William Riker (2024-08-06 19:17:21)

Раскинув руки в стороны для своей дочки, Один довольно утробно зарычал как большой медведь, подхватывая принцессу, чтобы усадить ее в своих объятиях.
— Спасать? Кто посмел напасть на мою дочь? Тролли? Саламандры? Уроки?
Каждый раз, когда Хела приходила его встретить, Один менялся после своих долгих и тяжелых баталий на чужих планетах, даже не замечая того, как загораются искрами его голубые как небо глаза. С дочкой его сердце оживало, и тому были свидетели все выступившие следом за Хелой слуги, что ждали его приказаний.
Там, за пределами Асгарда, где за ним самим стояли золотое воины отца, развевались знамена его народа, он не имел права на чувства – не мог их показывать, даже если и испытывал, никаких, кроме ярости и радости от победы, заслужив кровью и потом возможность отпраздновать очередную бойню во славу Бора Всеотца. Он умел притворяться с юных лет, потому ему не составляло труда быть именно таким наследником, каким его мечтал видеть сам Бор – Один уже давно доказал и ему, и армии Асгарда, что он не просто принц, он генерал, но Бор видел больше. Он видел, что Один закрылся от него и больше не внимает советам, а решает, принимать их или нет, и это разделило их окончательно. Найдя общий язык с другими военачальниками, которых прежде не мог терпеть даже рядом, обучившись искусству дипломатии, Один стал опаснее, чем прежде, ибо его начинали любить и ценить не меньше, чем Бора, что молодой наследник трона прекрасно знал. Не меньше… Больше. И это стало беспокоить Бора куда больше врагов внешних.
Глядя на Хелу, Один не без демонстративного согласия с возмущениями дочки оглядел ее учителей и наставников, которые успели поклониться ему, едва принц взял свое чадо на руки для объятий. Поставив дочку на пол как куклу мягко, он клацнул в задумчивости зубами и слегка оскалился, но вдруг рассмеялся, когда увидел, что под его пронзительным взглядом некоторые рабыни так и вовсе съежились так сильно, словно слова Хелы были им приговором. Так и есть, в конце концов, она ведь принцесса, но пока еще слишком юная, и это ему надо решать, чему она будет учиться и как. Это он ее отец, ему прокладывать для нее дорогу в будущее.
— С этим сложно поспорить, — сказал Один, поддакнув Хеле на утверждение про пение. Жизнь рабынь зависела от того, как хорошо они служат своим хозяевам, что правда – то правда, какой бы тягостный осадок не вызывало само слово «рабыня» в его памяти. Но Хела училась не для этого, и Одину надо было напомнить про это непоседливому чаду, пока она уже изучала его подарки в мешке. Следя за ее руками и лицом, что было озарено радостью, той самой, которая делала его самого счастливее, Один наконец почувствовал себя дома, и даже на просьбы дочери дать ей разрешение играться с настоящим оружием не воспринял как и в прошлый раз лишь детским капризом. Девочка с самых юных лет росла среди воинов, и это была его «вина», впрочем, Один не жаловался на порывы юной души стать воительницей. Он их поощрял. Не всегда явно, но поощрял.
— Всему свое время, Хела, — сказал он, чуть наклоняясь, чтобы положить бережно ладонь поверх ее темной макушки словно коронуя теплом и любовью. Проведя вниз по черным как ночь волосам к белой щеке, Один погладил ее большим пальцем, любуясь этой силой жизни, что видел в глазах своей Хелы.
В такие моменты его сердце в груди замирало, и он слышал отзвук его в приглушенном дыхании дочки. Он смотрел на свое сердце из года в год, пока она росла, и берег как только мог, словно молодое деревце, свою любовь сделав водой, свои силы положив в корень ее стойкости и уверенности. Он любил дочь как только мог. Как обещал и как… было суждено судьбами? Улыбнувшись Хеле, Один моргнул наконец, разрывая этот бесконечный зрительный контакт между их душами. В ее лице Один видел будущее, но к нему надо было быть готовым, и ей, и ему.
Вдруг, подгадав момент, Один аккуратно шустро пощекотал Хелу за бок.
— Ха! Пойдем, а то дед твой заждался уже нас наверняка, — сказал Один с улыбкой, беря дочку за спину, чтобы повести в пиршественный зал. – Унесите это все в сокровищницу, — совершенно иным тоном, холодным и жестким приказал принц, проходя мимо слуг и стражников у ворот в залу.
Те открыли для Одина и его чада двери, и тогда-то наследный принц Асгарда и увидел вновь своего отца Бора. В минувшей битве он не участвовал, но решительно готовился принимать поздравления с победой от своих гостей из других миров. Гостей ли? Скорее лишенные права выбрать иную долю, «пленники» восседали за длинным столом в тронном зале, накрытом для празднества, и нервно привстали с места, заметив Одина.
— А вот и вернулся мой генерал, — сказал Бор, стукнув кубком по золотому столу, чтобы привлечь внимание всех присутствующих к Одину, словно его было мало и так. Уверенно ведя Хелу дальше, к самому трону, где восседал Бор, он подошел ближе и в почтении склонился перед Всеотцом.
— Мой царь, — произнес Один, не вкладывая в эти два слова ровным счетом никаких чувств.
— Добро пожаловать домой. Слышал я, прославился ты в битве, вновь, похвально. Отдыхай, празднуй со всеми! — сказал Бор, осматривая своего наследника с головы до ног так, будто тот был чужаком ему, таким же странником с других звезд, как и прочие. Жестом позволив всем сесть за стол, Бор взялся вновь за свой кубок.
Один усадил Хелу с собой рядом и лишь тогда ответил, одарив нескольких гостей по-волчьи воинственными улыбками. Кого-то из них он уже видел, вынуждая кланяться под острием меча.
— Во имя Всеотца я сражаюсь как ты учил меня, мой царь, — сказал Один, дожидаясь, когда прислужник нальет ему вина в кубок.
«Говорят, они воюют с твоим именем на устах», — отпив из своего кубка, произнес тише Бор, и на какой-то миг Одину показалось, что эту фразу он услышал только в своей голове. Глянув на отца, что взирал на другого гостя и беседовал с ним, Один понял, что так и есть.
Немного растерявшись, Один принялся есть и подсунул Хеле на тарелку ее любимые лакомства, балуя дочку, коль вернулся домой с такой добычей. Темная магия практиковалась в Асгарде совсем недавно, с этим надо было разбираться не меньше, чем с нравами эйнхериев, переходящих на сторону Одина.
«Я не могу указывать им, как они должны умирать», — произнес он про себя, полагая, что отец услышит, и тот услышал.
«Тогда пускай они умирают быстрее, чем смогут воздать хвалы ложному богу».
Ничего на это не ответив, Один продолжил есть и пить и до самого вечера рассказывал вместе со своими воинами, что заслужили место за длинным столом, о походах во все концы Вселенной. Миров было еще больше, бесконечное число звезд сияло для золотой армии как маяки. Но когда стемнело, когда все вино было выпито, вся еда съедена, разморенные асы начали засыпать, Один взял Хелу за руку и снова повел ее, но уже прочь от полусонного деда и его придворных. Им пришлось пройти мимо трона, и Бор, забывшись от пьянства, чуть не выронив золотой свой кубок, пробурчал едва слышно:
— Мой род закончился на тебе…
Один притормозил невольно шаг, но всего на полсекунды, набрал скорость вновь и без оглядки увел дочь прочь на свежий воздух. Огромный лестничный пролет открылся перед ними, золотые двери распахнулись, и принц повел дочку во внутренний двор замка, туда, где тренировались перед битвами эйнхерии.
Отпустив ее руку, Один вышел на середину тренировочного поля, шаркая по песку, и остановился, подняв голову к звездному небу.
— Подойди ближе, Хела. Посмотри туда, наверх... Скажи мне, что ты видишь там, в небесах?

Сколько раз в детстве, когда Один представлял свое будущее, он видел эти чужие миры, представлял, как будет странствовать среди звезд и найдет там свое предназначение. Он отыщет все сокровища Вселенной, сможет стать героем для своего народа, завоевателем для тех, кому не посчастливится оказаться на пути у их могучего легкого флота. Один верил в то, что норны выбрали ему удивительную дорогу вперед, петляющую среди водоворотов Гиннунгагапа, черных дыр, проходящих над целыми созвездиями, свет которых может ослепить, а пламя сжечь дотла. Но не думал он и не представлял никогда, что разделит этот путь с дочерью. Что ее дорога будет идти с его рядом, что принцесса, чей удел в любом ином раскладе был бы за уроками и за книгами, за занятиями для светских дам, которых они согнали в золотой дворец как пойманных диковинных птиц, чтобы девы щита и меча учились манерам у ванахеймских богинь плодородия или магии у альвхеймских эльфов.
Хела родилась на поле боя, Хела познала самую страшную утрату в первый же час своего рождения, в руках Одина, у его сердца, едва не оказавшись умерщвленной вслед за матерью. Один помнил те дни как страшный сон, но слишком хорошо, чтобы забыть свои слова и клятву, которую дал именем Йорд. Их ребенок будет воительницей, чью судьбу потом будут называть легендарной, и он будет в этой легенде тоже, потому, чувствуя руку своей будущей воительницы-наследницы, Один улыбался ей в ответ довольно и спокойно, с гордостью, переплетенной с нежностью, но в то же время уверенно и важно. Коль она уже считает, что готова, он не откажет в просьбе, отец ведь должен баловать любимую дочку?
Баловство, конечно, слабо подходило как описание под предстоящие для Хелы тренировки. Он взял дочь с собой на новый рейд по звездам, и они не возвращались домой год. И каждый раз, когда ладьи эйсир пребывали в чужие края, каждый раз, когда они начинали строить лагерь и вычищать эти новые земли от врагов и их богатств, собирая трофеи, Один посвящал дочке львиную долю своего внимания, видя в ней ту силу, что однажды станет поворотной для всей их армии. Он верил в дочь как никто другой, и вера его была беспощадной. Хеле дали ее первые темные латы и меч, выкованный специально для ее руки, и он тренировал свое чадо каждый день, обучая ее военному ремеслу – начиная с азов. Как стоять с мечом, как двигаться с ним, какие приемы нельзя забывать, даже когда уже можешь позволить себе виртуозность. Он вкладывал в голову Хелы много знаний, не давал ей толком поблажек, выдыхался сам, объясняя раз за разом какие-то детали, чтобы дочь не оказалась застигнутой врасплох, когда для нее случится первый бой. Вместе они оттачивали уверенные движения, он и его маленькая копия, что постепенно росла на поле брани, вернувшись ту стихию, в тени которой и появилась на свет, и постепенно ее фигурка росла, заполняя его собственный силуэт как форму. И если Один разил мечом невидимого врага, Хела делала это по-своему, но также смертоносно.
Он так ей гордился.
Планета за планетой, народ за народом, эйсир вырезали тысячи, брали в плен сотни и пировали на костях вождей, которых смогли убить. Один всегда так или иначе был рядом с дочкой, с самого первого ее настоящего боя, чтобы уберечь на случай, если неожиданные атаки врага собьют ее с толку, как волк кружился рядом, в любой миг готовый подрезать жилы тому, с кем Хела сражается. Он улыбался ей каждый раз, когда дочь справлялась сама, довольствуясь, рыча как зверь от брызг крови, пролитой уже ее рукой да мечом, что стал кистью в руках начинающего мастера, и воодушевленный тем, какая славная у него воительница-дочка, находил силы в себе самом, чтобы сражать десятки подле самого себя, как медведь, не знающий сытости и спокойствия.
Но спокойствие Одину тоже было нужно, ведь чем больше они странствовали, тем острее становилась его боль по погибшей его возлюбленной. Хела с каждым днем становилась все больше похожей и на него самого, но и на Йорд, и ее черты лица заставляли его сердце трепетать от ощущения магии, что вязала их нити жизни, всех их нити, в один узор. Когда поход закончился и они вернулись домой на долгую стоянку, Один в одиночестве направился в уже почти покоренный Йотунхейм. Царя Лафея отловить во льдах они не смогли, но столица йотнар осталась их форпорстом, и потому он преспокойно мог посетить тот храм, в котором служила, а после была похоронена Йорд. Его шаги отдавались легким эхом в давно не освещенном храме. Тень он сам и тень его мерцала на снегу, что стал здесь вечным, равно как и слой льда, закрывший большую часть убранства белыми шипами и прозрачными перегородками. Медленно и с почтением шел Один к гранитному камню, под которым лежала та женщина, что смогла покорить его сердце. Ее могила была в самом главном зале, там, где она же когда-то проводила обряды в честь Изначальной Снежной бури. Голос Йорд словно оживал с каждым его шагом в его памяти, и он слушал песню о древних временах, когда миры только сплетались воедино, как их тела и души в порыве страсти, огонь и лед, Муспельхейм и Нифельхейм, создавая Искру. Зачарованный словно, внимая голосу сердца, склонив голову, Один снял прикрывающий его лицо капюшон и выдохнул облачко пара от своего горячего дыхания, глядя на руны, что начертил сам над этой могилой.
Протянув вперед руку, он коснулся льда кончиками пальцев и робко улыбнулся, не мигая уставившись в одну точку.
— Она растет так быстро, наша дочь, — сказал он едва слышно. – Каждый день в походах как месяц, и она справляется со всеми тяготами, что выпадают на долю нашей армии… Сначала эйнхерии сомневались, дерзили даже смеяться над ней. Теперь им не до смеха, Хела — воин, она заслужила свое место не только среди них, но и над ними. Ты бы ей гордилась, Йорд. Она все больше становится похожей на тебя…
Сглотнув ком в горле, Один фыркнул от собственной чувствительности. Он очень редко позволял своим эмоциям брать верх, но сейчас ему некому было стыдиться. Он был один. Так давно один.
— Я скучаю по тебе, — сказал он вдруг, кивнув, будто подтверждая то, что не планировал говорить вслух, но все же сдался на волю своей легкой минутной слабости, и окинул отрешенным взглядом своды мрачного храма, чтобы спрятать даже от духа умершей йотунки слезы ее мужчины. Крепче взявшись за меч, Один напряженно вздохнул и успокоился, снова уверенно улыбнулся и склонил голову с усмешкой в свой же адрес. Эмоции жили в нем всегда и порой трудно было выбирать, каким место здесь и сейчас, а какие лучше оставить на потом.
— Хела твой дар мне, и я всегда буду за нее благодарен, — сказал Один важно и хрипло. – Она знает твое имя, но считает тебя павшей валькирией Бора. Ты бы врезала мне по лицу за такое, знаю, но выбора не было. Она должна была услышать о том, кто ее мать. И говорить ей о тебе правду, значило бы подрезать ее волю к победе. Быть может, однажды... но пока что… Прощай, любимая. Я не вернусь сюда больше, я это предчувствую.
Глянув на могилу еще раз, Один снова склонил голову, а потом, развернувшись к выходу лицом, широким шагом направился прочь из храма, снова надевая на голову капюшон. Он так и не увидел, как статная дева в балахоне смотрела ему вслед, скрываясь в тени собственного памятника. Не знал Один и то, что Хеле действительно суждено прийти сюда однажды уже без него.
Очередная планета по пути флотилии эйсир стала своего рода экспериментом, и они высадились там спустя долгий месяц в открытом космосе, плохо представляя, что их ждет. Один предчувствовал трудный бой, ибо они напали на планету каменных великанов, созданий, чье тело было полностью покрыто камнем как кожей. Интересные твари, ничего не скажешь, и он загадочно улыбался от мысли, что узнает, из чего они состоят изнутри. Кровожадный оскал сопровождал его и не поле битвы, однако, вскоре стало ясно, что битва не такая и простая. Удар такого великана мог сокрушить по пять эйнхериев, и в какой-то момент Один так растерялся, что оказался отсеченным в пылу сражения от дочери. Вдали развевался золотой стяг Асгарда, эйнхерии сражались как могли на последнем дыхании. Запыхавшись, мечом лишь высекая искры их соперников, покуда те окружали его самого, Один как одичавший зверь кидался то в одну сторону, то в другую, выискивая бешеными глазами свою дочь среди толпы сражающихся, пока сама земля дрожала от поступи великанов.
— ХЕЛА! – кричал Один надрывно. – ХЕЛА!
Как он мог упустить ее из виду? Если он сам не может одолеть своих врагов, его девочка может умереть сегодня. Забыв собственные уроки, Один получил удар в спину и рухнул наземь, чувствуя, как ему сломали ребра. Все еще держа меч, он попытался было встать, и даже смог вскарабкаться, усевшись на колено, но над ним снова навис враг, занося тяжелую каменную булаву. Воззрившись на врага с мрачной решимостью, Один оскалил зубы, но ничем больше не выразил своего нежелания умирать в этот день. И тогда он снова почувствовал, как земля уходит из-под ног. Переменившись в лице, Один ощутил эту древнюю мощь, которую испытывал на себе лишь раз в жизни, когда его дочка только родилась, и ошалевшая улыбка заиграла на губах бога-отца.

Ее голос, словно из недр самой земли, волнами дошел до слуха Одина, и душа воспела в радости родное имя.
- Хела! – крикнул он хрипло, словно выхватывая из грохота резни вокруг них свет надежды, темный, как асгардские ночи, но овеянный золотым светом их величия.
Дочь выжила, дочь победила, и не было большего гордеца в тот праздный вечер на руинах и каменных костях павших, чем Один сын Бора… муж Йорд. В ту ночь, пока вокруг них распивали вино, пока там вдали от лагеря заковывали в кандалы будущих рабов-строителей, он думал лишь о том, что его девочка растет и становится великим воином. Как он сам? Быть может, все может…
Ее вороньего цвета волосы, были так похожи на материнские, особенно издали… Поцеловать бы их снова, почувствовать прохладу Йотунхейма и жар любящего пламени хотя бы еще один раз. Разгоряченный вином, он почти хотел плакать, ощущая себя неизбежно одиноким среди десятков сотен своих эйнхериев. В груди бога войны давно зияла дыра, и лишь возрожденное сердце, отданное в мир в лице Хелы, позволяло ему идти дальше, спотыкаясь подобно старцу, уставшему от дальней дороги.
Те раны, что нанесли враги, он исцелил сам, не без помощи лечебных камней, которыми недавно стали пользоваться асы, покорив новый дивный мир каменных великанов. Они забирали все, что могло пригодиться для создания империи Асгарда. Красоту и счастье, идеи и искусство. Они вбирали в себя реки чужой крови и из костей творили изысканные узоры на золотых колоннах. Дворец Асгарда рос, все выше стремясь в холодное небо и заменяя собой свет, указывал в путь, дальше, выше… К новым звездам? К каким новым тайнам?
Дома, когда в очередной раз войско Асгарда вернулось на заслуженный отдых, Один уединился сам с собой и своими тяжелыми мыслями, отправился туда, куда старались не ходить спустя десятки лет его сородичи, в горы. И вновь смотрел бог войны туда вверх на небеса, вдали от всех, на окраине Норнхейма, будто желая услышать тот же зов судьбы, как когда-то прежде, будто желая понять, верный ли путь указывают стрелы асгардского дворца. Будто желая унять в груди ту тихую, глухую боль, которая росла с каждым годом все больше, разрастаясь как бездонная яма.
Он лежал на изумрудной траве в окружении дурманящих запахов леса, и грезил, страдая, дыша лишь собственными сомнениями, пока видение будущего перед ним не обрело силуэт.
Рабыня или принцесса?
Упрек или судьба?
Ее русые до поясницы волосы струились в лунном свете как золотая цепь, разогретая в ванахеймском лете до мягкости и податливости. А глаза, голубые как у него самого, смотрели на мир вокруг нее внимательно, но с любовью, с мудростью. Не ледяным холодом, а небесной лазурью. Ее босые ступни каждым шагом будто тонули в мягкой траве как в океане, и повеяло откуда-то с запада соленым воздухом ванахеймского богатого на дары моря. Ее легкое белое платье охватывало точеную фигуру, являя его завороженному взору стать и манящие изгибы, а уста изогнулись в знающей улыбке.
Дочь Ньёрда, покоренного царя ванов, имя ей было Фрея. Она заворожила бога войны в ту ночь, но не потому что была невероятно красива, но потому что в ее присутствии он перестал ощущать себя пустым, и забылся в ее объятиях как ребенок.
Свадьба была сыграна очень быстро, и вместо того, чтобы считать ванов своими рабами, асы вынужденно стали считать их соседями и даже родственниками, и так были заложены в основу их мироздания уже не кровь и кости, а обещания и подарки. Одну лишь страшную мысль старался пережить в тот счастливый для него день Один сын Бора…
Что Хелу тоже стоит выдать скорее замуж. Сжимая кубок, вслушиваясь в едва ли заботливые слова Ньёрда за праздным столом, Один смотрел на свою кровь и плоть, воплощенную в темноволосой Хеле, и думал, есть ли хоть капля правды в произнесенном напутствии.
- Она одна, - мягким шепотом донесся до него голос супруги, нареченной на асгардский манер Фригг. – Не обрекай ее на жизнь воина, когда она может стать куда большим… созидать, а не убивать.
Но Один не внял голосу разума, не стал слушать напутствий новых родственников, еще уязвленных тем, что асы повергли их силой и принудили к миру, о котором никто и никогда их них и не думал прежде с захватчиками. Единственное, о чем он думал тогда, это о том, что, быть может, и его дочь чувствует себя одиноко среди асов… Даже с ним рядом.
Не прошло и месяца, как луна воссияла над Железным лесом, и два путника, одиноко бредущих по едва заметным звериным тропам, остановились на ночлег в чуждом им краю. Один взял с собой Хелу на охоту, хотя совсем недалеко, для подстраховки, следом выдвинулись и воины эйнхерии. Но им был дан строгий приказ лишь по звуку Гьяллархорна приходить на помощь, если вдруг они понадобятся, не раньше и не позже.
Рог покорно лежал на коленях аса, пока перед ним разгоралось в ночь пламя костра. Напротив сидела дочь, и Один смотрел на нее с интересом сквозь языки пламени, видя в мерцании искаженного воздуха Йорд все чаще.
- Ты думаешь, что я предал тебя? – спросил он у призрака полушепотом.
Дыра в груди закрылась с появлением в его жизни Фригг, и Один не жалел о том, что вдруг почувствовал себя живым. Ее любовь сотворила с ним чудо и позволила ему стать спокойней. Но связи между ними всеми оставались крепки, так было решено норнами. Не разделенными даже между мирами, скованными цепями сквозь века. И та, что вела в Нифельхейм к Йорд, оставалась крепка в руках его дочери.
- Я не забыл тебя, - добавил он тихо и вдруг, сморгнув наваждение, увидел зеленые глаза Хелы столь же ясно, сколько и звезды, что сияли над ними за темными макушками высоких елей.
- Я хочу, чтобы ты почувствовала связь с этим миром, дочь. Чтобы ты нашла здесь себе спутника. Не принца, не мужа, не любовника… помощника. Здесь, и нигде больше, ты и я можем стать сильнее для грядущих сражений.

Один внимал словам дочери, будто входил в бурный речной поток, не пряча от него груди и давно притаившегося, как волк в ночи, сердца. Она и сама не ведала, какой силой обладала, до сих пор не понимала, какие горизонты перед ней открывались – какая бесконечность ждала ее душу. Не видела и того, что внутри нее, не знала правды о той женщине, что родила ее. И вместе с тем, как возносила Хела отца своего, боль испытывал прославленный бог войны от мысли, что дочь не знает и часть наследия своего, если и чувствует, то не может объять целиком… Хела не понимает, что он лишь хочет вернуть долг той земле, которая подарила ему и любовь и плод ее столь прекрасный, может быть, истинной любовью уже его дочери к сыну этой земли.
Хела не понимает и никогда не узнает его горькой правды, дабы правда не разрушила ее жизнь как болотистый фундамент величественный храм, который они возводили так усердно вдвоем.
Один и глазом не повел от неподобающего тона своего чада – знал, что бессмысленно, знал, что в нужный час та усмирит свою гордость. Уж, кто, а он точно знал, что задетая женская душа не уймется от грозного тона и лишь еще больше заискрит, как металл от наковальни. Он был мудрее, чем прежде, этого у бога войны было не отнять. Ветер переменился для Одина незадолго до того, как на вихрях космоса влетели в их лагерь Хугин и Мунин. Но странно легкими были их крылья, и голубые как лед глаза узрели в их полете откровение – начало чего-то нового.
Встав с места, Один взялся по привычке за меч, с которым не расставался, куда бы ни шел. Мог ли Бор Всеотец решить покончить с непокорным сыном и его такой же непокорной дочкой, пока те нежатся в глуши как дикие звери на привале? Там, где кровью окропили сотни миль земли? Так уж ли была их кровь горячее прежде здесь пролитой на белом снегу?.. Но не пришлось вытаскивать меча из ножен, да и сам меч вскоре должен был стать для него лишь памятью.
Выдернув послание без особой агрессии из рук гонца, бог войны раскрыл хрупкий свиток и стиснул меж пальцев до боли, узрев его содержимое. Закаркали тягостно вороны, завыли холодные йотунхеймские ветра в восторге от вести блаженной – враг давнишний, покоривший их руками сына, оставил мир живых.
Вдруг разом склонились перед новым Всеотцом эйнхерии, встав на колени, стукнув по сердцу кулаком, и звон металла стократ разросся в его сознании, поглощенном бесконечными перспективами.
Гулкий стук по всему тронному залу сопровождал его восхождение на трон. Он шел к каменному пока что креслу, но увенчанному драгоценными камнями, уверенно и гордо, пока один из храмовников норнир покорно ожидал его с отцовским копьем на высоком пьедестале. Тысячи глаз смотрели лишь ему в спину, тысяча ножей, тысяча сердец, тысяча проклятий, тысяча хвалебных стонов. Он знал, что идет не просто к трону – он идет к своей судьбе, и никто никогда не встанет у него на пути, ни распрекрасная Фригг, ни драгоценная Хела, никто никогда не будет ему ровней, пока он дышит и пока он помнит – эта Вселенная лишь его.
Взяв правой рукой Гунгнир, Один облизнул от предвкушения губу и улыбнулся, резко вскинув угрожающий взгляд на храмовника, ведь не было рядом с ним теперь никому места столь близко. В миг испуганный, тот почти убежал подальше от чужого трона, споткнувшись о собственную рясу, и тогда новый Всеотец обернулся к своим многочисленным подданным – к воинам, их семьям, к рабам, их семьям, к животным и звездам, к призракам, которых хранил в себе и никогда не собирался забывать и отпускать. Воткнул он громко в каменные плиты пред собой копье из чистого золота, и весь зал приник к земле, кланяясь ему, как когда-то давным давно они все покорились его отцу Бору.
Он наслаждался этим мигом с упоением, пока не понял, что сердце его отравлено собственным ядом. Пока не понял, что в тот же час, в то же мгновение, как стал он Всеотцом пред ликом всех своих эйнхериев и слуг, ему стало и этого мало, чудовищно мало. И взглянул он на Хелу - не праздно, не торжественно, но с обещанием, которое мог дать лишь отец дочери, сокровенное – что горы падут и моря вскипят, что склонятся и люди, и звери, и сами звезды померкнут на небе, если они так захотят, ведь теперь не было ни одной живой души в этом мире, кто мог бы его, Одина Всеотца остановить.

***

В Норнхейме всегда было сыро. Здесь пахло плесенью и солью, прохлада закрадывалась под кожу, даже когда за каменными стенами норнир зажигалось яркое, жгучее солнце. Он ненавидел это место и презирал тех, кто его стережет. Презирал и покровительствовал, ступая с почтением и пренебрежением, с любопытством и отвращением, по завивающимся как нутро змеи тоннелям внутрь самого потаенного из залов.
Его путь был к Колодцу Урд. Его путь был к великим горестям и печалям, пока руки опутывали как цепи паутины и бусины жизни на тонких нитях, уже оборванные веками назад. Его путь был к тайной воде, подступив к которой он замер, взявшись двумя руками за холодные как лед камни колодца. В отражении которой бог увидел самого себя – Всеотца, по краям от которого лики норн словно направления света, улыбались, приветствуя новую жертву.
«Взгляни в самые темные глаза, что смотрят на тебя из будущего. Посмотри, каково твое наследие»
- Я пришел сюда узнать о тайнах Вселенной. Я хочу властвовать безраздельно над всем, что есть, было и будет, - шепнул он трепетно словно любовнице на ухо в гладь воды, склоняясь к ней густой бурой бородой. Носом почти коснувшись ровной глади, бог войны почувствовал, как тянутся к нему из воды руки норн и прикрыл глаза, отдаваясь на волю судеб.
Холодные воды тут же ополоснули его лицо, обернувшись холодными космическими ветрами. Он увидел миллионы звезд, своих и чужих, он увидел Радужный мост, несущий его среди этих звезд во главе великого войска. Он видел коня восьминогого, дыхание которого отдавало зимней хвоей Йотунхейма, он увидел блеск молний с молота небольшого, но могущественного, в руках скачущей с ним рядом дочери.
Дочери… Хела выросла, изменилась, осмелела – не было на теле ее лат, что могли бы сберечь от опасных ударов врага. Она превратилась в небывалой красоты женщину, упивающуюся войной, как и он, бесстрашной и беспощадной. Но вдруг впереди дороги, пока под ним надрывался, скача вперед дивный Слейпнир, Один увидел вспышку света, и та охватила его сознание. Теплый свет, нежный, белый, но не режущий глаз – свет Асгарда, свет лика его супруги Фригги, что подарила ему сына, первого сына…
В голубых глазах дитя Один утонул как в новом колодце, делая круг колеса жизни и смерти, нехотя, пугаясь того, что беспомощен против этих видений. Руки вцепились в колодец, но глаза его были устремлены в далекое будущее.
Они дрались друг с другом, его дочь и его сын, дрались не на жизнь, а насмерть, в тронном зале, что он возвел. В тронном зале, где его больше не было. И потерял его сын глаз в той страшной битве, а алые капли крови рассыпались рубинами по песку…
Песку на древних камнях, среди которых тлели пустые оболочки прежде сюда брошенных в жертву. Вознес Один Всеотец взгляд свой к небесам, чуждым, страшным, ибо пусты они были, и свет в том небе не сулил ни добра, ни зла, лишь… тщетность мечтаний. На краю обрыва, в вышине где и ворон не смог бы пролететь, стояла его дочь.
«Хела!» позвал он мысленно, и дитя его ринулось к нему навстречу – к своей смерти, упав с обрыва. Ужас обуял бога войны, ведь он не мог ее поймать, и простер он руки в пустоту, пытаясь… тщетно.
«Колесо жизни катится и раздавит каждого, кто окажется на его пути, сметет все, что не увяжется среди его спиц. Даже твои дети».
По полу под богом начал сиять свет, и узоры его понеслись среди плит и плесени, выжигая их на своем пути в причудливый узор.
«Рагнарек лишь начало смерти, конец прежнему миру, начало новому, в свете Камней Бесконечности – слез той Вселенной что была и не стала, эссенции тех сил, что скопились и сохранились и сокрушат новую, однажды… Колесо катится, жизнь кружится, и все, что смертный муж и бог могут сделать, это… резкий поворот».
Свет сомкнулся в узоре трех остроконечных треугольников, сплетенных воедино, в Валькнут.
Очнулся Один на коленях перед колодцем Урд в свете знака, что станет ему символом на долгие века, с распростертыми руками пред тремя норнами, что встали между ним и источником страшных печалей. Вода стекала с его лица, смывая слезы, но норны видели, что горечь обрел в своем откровении великий бог… любящий отец.
Глубоко вздохнув, Один пришел в себя, и цепкий ум его осмотрел лица мудрых норн. Встал он в свете Валькнута, что начал тихо гаснуть в его глазах, и сглотнул подступивший к горлу ком. Встал и развернулся, чтобы уйти.
«Ты силен, бог войны. Но сила Камней Бесконечности намного больше. Найди их, собери их, и тогда все твои мечты сбудутся за великую цену. Готов ли ты ее заплатить?»
Вопрос норн бог Всеотец оставил без ответа, и покинул их обитель.
Готов ли он был заплатить великую цену?..
В крови тонули цивилизации. В криках умирали его враги. Бог Всеотец, бог войны, пронесся по всем Девяти, напомнив прежде покоренным народам – что он, царь всего сущего, и не осталось живых существ, кто не возненавидел бы его за деяния кровавые и страшные. Окрапленные кровью копыта Слейпнира несли его среди звезд по Радужному Мосту от планеты к планете, и подле него скакала верхом на великом звере его дочь.
Видение сбывалось? Мелькнул перед отцовским взором ее силуэт на краю обрыва, и хлестнул он от ярости свирепо поводьями Слейпнира, подгоняя того еще больше, еще быстрее, еще жестче.
Готов ли он был заплатить великую цену?
Они умирали, моля о прощении. Они плакали над телами мужей и жен, дочерей и сыновей. Они преклоняли колени, под тяжестью рабских цепей. В их руках было золото – в дар захватчику. В его честь возводили новый дворец, золотую стрелу поверх старой каменной твердыни, и пока поток темной магии нес его вперед, поток золота несся назад, на родину, откуда вдруг принесли благую, прекрасную весть.
- У меня родился сын, - сказал он дочери, пока оба отдыхали в очередном пиршественном зале покоренного безымянного уже правителя. – Я вижу его глаза… Я слышу его крик.
Один сидел в роскошном кресле, глядя на пламя камина, но видя, как наяву, супругу свою Фриггу с новорожденным на груди. И следом тут же возник образ из видения, где дочь его Хела сражается с его сыном, наполовину его ослепляя. Резко взглянул он на деву Асгарда, в чью руку сам вложил великий молот Мьёльнир от покоренных гномов Нидавелира. На чью голову давно надел черную корону палача.
- Ты сказала мне однажды, что не желаешь идти с кем-то рука об руку, пока он не будет тебя достойным, не скрепишь себя узами брака. Скрепишь ли ты себя узами из моей крови? Он – твой брат. Он достоин идти с тобой рядом, потому что он – мой сын. Он… Бальдр, - произнес Всеотец задумчиво. - Куда же теперь мы двинемся, дочь? Назад, в Асгард, к твоему брату, или дальше, к новым завоеваниям?

Отредактировано William Riker (2024-09-07 09:55:37)