В прошлый раз баалиты упали им на голову прямо в этом парке, но теперь, когда убита Орин, Тав надеется, что, ради их же блага, никакие твари подземные, земные и небесные его не побеспокоят хотя бы пару часов. Он проходит возле памятника Балдурану. Купленные Горташем Кулаки прохлаждаются на каменных ступенях, с которых постарались смыть следы крови — на славу. Все, чтобы поддержать видимость, будто великий защитник города лорд Горташ действительно его защищает, а не скармливает понемногу жадным ртам многоглавой гидры — баалитам, культу Абсолют, своим собственным политическим интересам.

Мысль об этом злит, а злится Тав сегодня не планировал. Он заставляет себя отвернуться от Кулаков. Он находит самый уединенный уголок, где ему никого не видно, и где не видно его, а еще — где невозможно подкрасться к нему со спины. Он сбрасывает перевязь с ножнами и садится рядом, обнимая лютню. Он не уверен, что помнит что-либо из уроков, которые Астарион дал ему пару дней назад, но хочет попытаться вспомнить. Все еще непривычным, но уже знакомым движением кладет пальцы на струны — лютня отзывается тепло и привычно. Тав всегда завидовал текучей магии бардов —  сам он прямой как палка, и ремесло у него такое же, простое и нехитрое. И все же переливы нот под пальцами его завораживают.

Он не замечает, как проходит время, десятки раз наигрывая одну и ту же весьма простую мелодию. Не замечает, как медленно небо окрашивается в оранжевый. Как болит рука, которая еще не зажила до конца, после того, как он по дурости чуть не остался без нее. Но Тав дергается, когда слышит хруст ветки из-за кустов. Он откидывается назад к стволу ближайшего дерева, кладет руку на рукоять меча.

— За концерт менестреля вообще-то принято платить, — говорит он своему гостю.

Медея. Причина его минорного бренчания. Вся позолоченная вечерним солнцем.

— Да, до Астариона мне далеко, — говорит Тав со смешком. — Но зачем же так безжалостно.
Он отпускает меч и расслабленно откидывается назад, кладет пальцы на струны. Медея садится рядом; он чувствует ее тепло, но не поворачивает головы. Но когда она прислоняется к нему и кладет голову на плечо, замирает. Она упирается в какую-то неведомую кость в плече, название и назначение которой разве что ей одной и известно, но Тав не шевелится. Прислушивается к ее дыханию и биению сердца.

Такое проявление нежности — редкость в их краях. Он кладет ладонь ей на плечо, слегка приобнимает. Какая же она обманчиво хрупкая, когда не пытается никого убить.

Ему хочется наклониться и спросить, устала ли она, но некоторое время Тав борется с дурацкой улыбкой на лице, которую она не увидит и которую не хочет ей выдавать. А потом Медея спрашивает о его руке, и улыбка превращается в тихий безрадостный смешок.

Он уже пытался отговориться, но она настойчивая, как вцепившаяся в загривок ласка. Тав молчит, покусывая губы. Вздыхает. Приятно, что она спросила. Неприятно, что он не знает, как объяснить случившееся. Нет ничего проще, чем открыть рот и сказать пару понятных слов, но эта простота — обманчивая, как легкость нот под пальцами. Медея молчит, ожидая ответа. У него нет времени подобрать слова, чтобы не показаться слабым в ее глазах.

Несколько секунд он раздумывает о том, чтобы солгать ей. Умолчать. Она так делала.

— Никто не вернулся, — тихо отвечает он. — Я разбил руку об каменный пол храма твоего Отца.

Ему хочется приукрасить. Пошутить. Хочется извернуться так, чтобы она не решила, что он был тем, кем был — неспособным завыть от боли зверем. Слабым и беспомощным. Она решит.

Слова эти повисают в воздухе, пугающие в своей простоте и правдивости. Тав сглатывает вязкую слюну.

— Ты не просыпалась. Ты умерла насовсем, Медея.

Солнце золотит красные и желтые по осени кроны. Тав думает о том, какой бездной был бы сегодняшний день, если бы она не открыла глаза там, на дне арены. Лежал бы он, свернувшись в своем шатре, чувствуя бессилие и слабость.

Он убирает руку с ее плеча.

— Я рад, что ты вернулась.

Он рад. Он не уверен, рада ли она. Что она чувствовала, отказывая своему отцу? Что чувствовала, всаживая в себя этот кинжал. Что — когда очнулась? Яростная решимость ему знакома. То, что он увидел в ее глазах, когда она их открыла — это для него новое.

— Как ты себя чувствуешь сейчас?

Непосредственная прямота, с которой Медея отвечает на его вопрос, даже забавна в каком-то роде. Тав подавляет поднимающийся из груди нервный смешок. Общение с бывшей Избранной Баала и постоянные наблюдения ужасов, с которыми надо или преклонять свою голову или снимать чужую, кажется, испортило его самого. По крайней мере, его чувство юмора.

Тав протягивает ладонь и кладет ее на плечо Медеи: оно прохладное от вечерней свежести, и приятно ложится в воспаленную и опухшую ладонь. Он чуть прижимает ее к себе. Еще вчера он был уверен, что она предаст их, что она врет и манипулирует ими - об этом кричало все его существо, не в силах игнорировать факты. Хотелось чуда, чудо оказалось кровавым и мучительным; как и положено такой, как она. Но вместе с кровью, потом и криком из Тава вышли и обида, и ярость, и злость и чувство поражения. Видеть ее смерть оказалось во много раз больнее, чем злиться за то, что из всех людей на Побережье мечей именно она оказалась нулевым пациентом, тем самым источником всех их проблем.

Хотя проблемы никуда не делись, временно - временно - Таву хочется сделать вид, что все нормально.

Когда она поднимает к нему свое лицо, он тоже оборачивается к ней. Осторожно убирает пальцами черную прядь с ее лица. Его пальцы кажутся темными и грубыми поверх этой нежной кожи.

Значит, это временно. Не следовало ожидать, что боги расщедрятся до такой степени, что дадут им счастливый финал. И все же они раз за разом противостояли богам. Может, богам пора их заметить?

- Если хочешь, я поговорю с ним. Попробую найти аргументы и договориться.

Вообще-то он уверен на все сто, что должен хотя бы попытаться. Но это все-таки жизнь Медеи, поэтому, так и быть, он спросит ее разрешения. Возможно, сначала найдет аргументы, чтобы переубедить ее. В качестве репетиции.
Останавливает то, с какой легкостью она отказалась от жизни и без энтузиазма к ней вернулась. Чего она на самом деле хочет?

- Не подумай, что я посягаю на твое право решать за твою жизнь, - добавляет он. - Но мне хотелось бы, чтобы ты осталась и после того, как мы разберемся с этими ребятами. Не для дела, а.. просто так. Для удовольствия, Медея.