Доктор выполняет требование и отцепляется, потому что они в ТАРДИС. Оба. Он позволяет своему разгорячённому затылку остудиться о металл корпуса чужой красотки и говорит, полуприкрыв веки:
— Ты ускользал, но я был быстрее самого провидения. Почти как в романе Стивена Кинга, состоящего из одних цифр. Как там было? 11-22-63. Да...
И мы летим... Кстати, куда?
Oh, here we go again
Страница: 1
Сообщений 1 страница 4 из 4
Поделиться12025-10-07 01:14:34
✧✧✧ Oh, here we go again ✧✧✧ |
|
Поделиться22025-10-18 10:12:55
Комната тонула в полумраке. Лишь одна настольная лампа отбрасывала дрожащий желтый свет на полированную столешницу, выхватывая из тьмы край хрустального бокала и тонкие пальцы, сжимавшие его. За окном, в котором отражалось ее собственное уставшее лицо, давно погасли огни маленького, сонного городка. Сторибрук. Ее тюрьма. Ее королевство.
Реджина сделала глоток яблочного сидра, позволяя огненной жидкости согреть холод, пробиравшийся до костей. Холод, который шел не с улицы, а изнутри. Из той пустоты, что когда-то была ее сердцем. Нет, не так. Сердце у нее было. Оно, тяжелое и безжизненное, пораженное той самой чернотой, медленно отбивало ритм и молило о жалости...
Королева закрыла глаза, и перед ней всплыло другое лицо. Не ее отражение в окне, а лицо юной, наивной девушки с губами, алыми, как кровь, и кожей, белой, как снег. Белоснежка. Ненависть, знакомая и почти уютная, кольнула ее, как старая рана. Но сегодня она была тусклой, выцветшей. Как выцветает день, прожитый вновь и вновь.
Проклятие работало безупречно. Городок был в ловушке. Реджина добилась своего. Месть свершилась.
Она почти физически ощущала его тяжесть — эту колоссальную магическую конструкцию, что заставляла время ходить по кругу. Но...Оно отняло у нее все. Отца. Мечту о счастье. Даниэля... Его лицо, его улыбка, запах лошадей и сена, что всегда витал вокруг него... Мать принесла его в жертву своей мести. А потом, чтобы месть свершилась, Реджина принесла в жертву и отца. Как же так можно...разбрасываться жизнями...
-Отец... Прости меня, — прошептала она беззвучно, и губы ее задрожали.
Перед ее мысленным взором проплыло его лицо. Доброго, наивного Генри. Он верил в свою девочку до последнего. Он любил ее. А она... она использовала его. Его сердце стало ценой за эту победу. Платой за вечное страдание Белоснежки.
Одна слеза, горячая и предательская, скатилась по ее щеке, оставив на пудре мокрый след, и упала в бокал. Потом вторая. Она не всхлипывала, не рыдала. Она просто сидела в своем кресле, в самом сердце своего "замка", и тихо плакала в кромешной тишине. Тишине, которую не мог нарушить даже ветер за окном. Он дул одинаково каждый день.
Горькая, чертова ирония судьбы: чтобы уничтожить одну жертву, ей пришлось уничтожить единственного, кто по-настоящему любил. Теперь она была одна. Всегда одна. Власть, которой она так жаждала, оказалась ледяным троном в безмолвном зале.
Она не стала смахивать слез. Здесь, в этой тишине, можно было позволить себе слабость. Здесь не было ничьих глаз. Ничьих, кроме...
Дверь в кабинет бесшумно отворилась. Ни скрипа, ни стука. Только легкое движение воздуха. И в проеме, залитом светом из коридора, возникла высокая, подтянутая фигура в форме шерифа.
Грехем. Охотник.
Он вошел так же тихо, как дикий зверь в лесу, и так же же остановился в нескольких шагах, будто чувствуя невидимую границу. Его движения были плавными, выверенными, но в глазах не было осознанного света. Лишь пустое, почти манекенное послушание.
Реджина не обернулась. Она знала, что это он. Чувствовала его присутствие знакомым холодком в груди.
- Шериф? Докладывать об обходе не нужно. Я не ждала тебя.
Она сделала глоток, пытаясь вернуть себе самообладание, снова стать Железной Леди Сторибрука. Но голос дрогнул. Реджина медленно повернулась к нему. Ее глаза, еще блестящие от слез, встретились с его пустым взглядом.
Охотник приблизился еще на шаг. Лампа осветила его лицо — красивое, с правильными чертами, но застывшее, как маска. Маска человека, чья душа была заперта в куске кровавой плоти, который она держала взаперти.
Поделиться32025-11-07 23:41:18
Что-то тревожило его в каждой ночи, сверкало холодом, точно свежая, вышедшая из-за облаков, луна. Чем-то тяжелым тянуло из леса, окружавшего Сторибрук, мешая спать. И обычный обход, дежурная проверка идеального порядка, никогда не нарушавшегося, раз за разом становится для шерифа шагами по знакомой улице в знакомую сторону.
В этом доме всегда идеальный сад, на деревьях полно яблок.
Видел ли он когда-нибудь, как они цветут, или это всегда темно-красные, цвета густой крови, зрелые плоды?
Что-то тревожило его этим вечером сильнее обычного, хотя привычный порядок не нарушен, никто не бродит здесь заполночь, ничто не не сможет навредить жителям, и его присутствие здесь не нужно. Тем не менее, Грэм подходит еще ближе, проходит по идеальной дорожке и знакомым движением открывает никогда не запертую в этот час дверь. Затем так же тихо проходит по лестнице - ему нужно быть тихим, пока Генри спит.
Это правило такое же непреложное, как и десятки других, откуда-то знакомых, будто вложенных извне. Так функционирует город, такова его жизнь, вот и всё.
Он стоит в дверях, как тень, не входя раньше, чем будет узнан. Тусклый свет из коридора очерчивает контуры, которые полумрак комнаты стремиться разъесть, точно яд. Грэм видит в чужих глазах блеск, одинаково напоминающий следы слёз и опьянения. Но первое совсем не вяжется с образом, а второе случается так редко. Или не случается. Мэр города всегда в идеальной форме по утрам, в конце концов.
— Я знаю, — тихо говорит он, не дожидаясь, когда она закончит взглядом измерять расстояние между ними, - Ничего не случилось. Город спит, как всегда.
Его голос ровный, бесцветный.
Грэм делает шаг, и узнает и запах - теплый, яблочный. Это должно быть уютно, и днем это даже кажется таким, но сейчас едва заметная горчинка аромата захватывает всё пространство. То, что беспокоит его в глубине ночи, что дёргает и цепляется внутри за какую-то невидимую пустоту, теперь ноет так сильно, что Грэм схватился бы за грудь, если бы в присутствии этой женщины не становился пугающе обезоружен.
Ещё шаг, и их освещает одна и та же лампа, один и тот же тусклый свет. Он с удивлением отмечает, что на чужом лице и правда блестят слёзы.
— Что-то случилось? - в вопросе нет жизни и любопытства, но есть кое-что большее, напоминающее фаталистическое спокойствие того, кто всё равно не сможет залечить ни одну чужую рану, а потому перестал и стремиться к этому. Но он хорошо знает свою роль, а потому добавляет:
- Если вы прикажете, я останусь, — Кажется, он говорил так когда-то, глядя на неё снизу вверх, на сидящую на троне женщину, пылающую гневом. Он что-то принёс ей, и это было не то, что она хотела. Теперь Грэму кажется, что его руки в крови, или её руки в крови.
Вот только сейчас Реджина не пылает, но и замерзшей её не назовёшь. Она не выглядит всесильной, даже являясь таковой, поэтому Грэм не обманывается и опускается на одно колено, воспроизводя, будто заводная игрушка, знакомое движение, заевшее в памяти.
Чувство дежа-вю усиливается, едва не поглощая его.
Он поднимает взгляд на её лицо, наполовину скрытое за тенями. Ему хочется выть.
Поделиться42026-02-18 15:10:53
Она слушала.
«Город спит, как всегда», — эхом отозвались его слова в её сознании. Как всегда. Как вчера. Как завтра. И через год. И через сто лет.
Реджина смотрела, как он делает шаг, потом ещё один. Свет лампы выхватывал из темноты его лицо — красивое, застывшее, но в глазах... В глазах было что-то, от чего у неё самой заныло в груди.
А потом он опустился на одно колено.
Это движение — такое знакомое, такое правильное для подданного перед королевой — ударило ее наотмашь. Реджина замерла, вцепившись пальцами в бокал так, что костяшки побелели. Перед глазами на миг вспыхнуло другое воспоминание: тронный зал, гнев, клокочущий в груди, и он — на коленях, с повинной головой, потому что не смог выполнить приказ. Потому что Белоснежка снова ускользнула.
Тогда она вырвала его сердце.
Сейчас она смотрела на него сверху вниз и чувствовала, как внутри разливается что-то тягучее, липкое, невыносимое. Не триумф. Не власть. Тоска.
— Встань, — сказала она тихо, почти умоляюще. — Не нужно...
Но он не встал. Он смотрел на нее снизу вверх, покорный и пустой, и его взгляд говорил громче любых слов: я не могу иначе. ты сделала меня таким.
Реджина медленно поставила бокал на каминную полку. Шагнула к нему — ближе, чем позволяла себе обычно. Ее рука, все еще дрожащая, потянулась к его лицу. Пальцы коснулись щеки — колючей от вечерней щетины, теплой. Живой. Но глаза...сейчас в его взгляде не было даже страха. Была пустота, в которой, словно далёкие звёзды, мерцали обрывки того, что когда-то было его душой.
-Что-то случилось? — спросил он. И добавил: - Если вы прикажете, я останусь.
Реджина смотрела на него сверху вниз, а потом сделала шаг назад, будто его поза обжигала её сильнее, чем любые слова.
-Похоже что что-то случилось?
Она обвела рукой комнату, окно, за которым застыл в своей вечной спячке Сторибрук, портрет Генри.
«Посмотри вокруг, Охотник. Этот город. Эти люди. Они спят. Они будут спать всегда. Потому что я так захотела. Потому что я заплатила за это цену, которую...»
Она осеклась. Подошла к столу, снова взяла бокал, но вместо того чтобы пить, просто смотрела сквозь хрусталь на играющий в вине свет.
- Ничего. Ровно ничего. Как и всегда. И в этом самая страшная пытка, которую я только могла себе представить.
Она резко обернулась к нему. В её глазах, всё ещё влажных от слёз, полыхнул знакомый огонь — тот самый, что когда-то сжёг дотла целое королевство.
- Я думала, что месть — это финал. Точка. Акт закрытия книги, после которого наступает покой. Но знаешь, что я получила вместо покоя?
Она приблизилась к нему. Теперь она стояла над ним, всё ещё стоящим на колене, и смотрела в его пустые глаза.
- Вечность. Пустую, бесконечную вечность, в которой я буду смотреть на спящие лица и помнить. Помнить каждую секунду своей жизни до этого момента. Помнить отца. Помнить... тебя. Помнить, каким ты был.
Её рука дрогнула. Она медленно, почти боязливо, опустила ладонь на его голову, коснулась жёстких волос. Жест получился странно нежным. Почти... любящим.
- Иногда мне кажется, что я завидую тебе, Грехем. Ты ничего не чувствуешь. Ни боли, ни сожалений, ни этой чудовищной, выматывающей пустоты. Ты просто... существуешь. Выполняешь приказы. Спишь. Просыпаешься. Снова выполняешь.
Она убрала руку и отошла к камину, обхватив себя руками, будто защищаясь от холода, который пронизывал этот дом даже в самый тёплый летний вечер.
Реджина говорит тихо, почти шёпотом, словно бубнит что-то себе под нос,- А я помню. Я помню твой страх, когда я вырывала его. Помню, как твои глаза из живых, полных ужаса, стали пустыми. Как будто я задула свечу. И знаешь, что самое страшное? Тогда мне было всё равно. Тогда я думала только о ней. О Белоснежке. О том, как она заплатит.
Повисла тишина. Густая, плотная, как смола. Реджина стояла, вцепившись пальцами в собственные плечи, и смотрела в пустой камин.
Она продолжает, не оборачиваясь - Отец любил яблоки. Ты знал? У нас в конюшне росла дикая яблоня, и он всегда приносил мне самые спелые. Говорил, что они сладкие, потому что выращены на свободе...с любовью.
Она усмехнулась. Коротко, безрадостно.
-А мои яблоки выросли на ненависти. И теперь я кормлю ими целый город.
Она медленно повернулась. Грехем так и стоял на колене. Тень, застывшая в свете лампы. Живой мертвец. Её творение. Её наказание.
Голос королевы вдруг стал твёрже, хотя в нём всё ещё слышалась дрожь, - Ты спрашиваешь, что случилось? Я вспомнила, какой ценой мне достался этот идеальный, спящий город. Я вспомнила, что по ту сторону проклятия остались люди, которых я... которых я...
Она не договорила. Вместо этого она сделала то, чего не делала никогда. Она подошла к Грехему и опустилась перед ним на колени. Так, что их глаза оказались на одном уровне. Глаза женщины, держащей в руках чужие сердца, и мужчины, у которого этого сердца не было.
- Скажи мне, Охотник... ,- произносит она шепотом, почти касаясь губами его лица, - Ты чувствуешь хоть что-нибудь, когда я вот так близко? Когда я касаюсь тебя? Когда я...
Она подняла руку и снова провела пальцами по его щеке, по линии челюсти, остановилась на губах. Её собственные губы дрожали.
«...когда я плачу перед тобой? Это хоть что-то значит для той пустоты, что у тебя внутри?»
В её глазах застыл немой вопрос. Вопрос женщины, которая отдала всё ради мести и теперь стояла на коленях перед собственной марионеткой в поисках хоть капли человеческого тепла. В поисках прощения. В поисках ответа на вопрос, который мучил её сильнее всего: стала ли она чудовищем, или чудовищем была всегда?
Она подняла на него взгляд — затравленный, усталый, бесконечно одинокий.
— Просто побудь здесь. Пожалуйста.
Страница: 1