Ему все-таки пришлось заставить ее ждать: совсем немного, нужное время, чтобы незаметно улизнуть из лагеря, прихватив с собой бутылку вина, которую он разменял в роще на заляпанные кровью ценности, вытащенные у путешественников, закончивших свою жизнь тут и там на Всхожей дороге. Не очень романтично, если слишком сильно об этом задумываться, но Рин предпочитает не думать. Каждый день их жизни в этом богами забытом уголке Фаэруна куплен чужой кровью, а время стремительно течет, как быстрые воды Чионтара, сокращая с каждой минутой отмеренное им время до того, как они станут мерзкими чудовищами. Ему хочется хотя бы на одну ночь почувствовать себя хорошо.

— Ты не передумала, — Рин ухмыляется и опускается на камень напротив Шэдоухарт.  Как бы сильно ему ни хотелось смотреть только в ее глаза этим вечером, он не может побороть желание заглянуть вниз со скалы в клокочущую бездну, где вода с силой бьется о каменистое дно. Несколько секунд он смотрит в пропасть, прикидывая расстояние и скорость потока. Если упасть с такой высоты, есть шанс выжить, но велик риск покалечиться, и хотя он совершенно не хочет проверять это на практике, что-то внутри него заботливо отмечает, что если на них здесь нападут гоблины или гноллы, водопад поглотит их тела, а шум воды скроет звуки. Будет чисто, быстро и незаметно.

Ветер доносит до него брызги воды, холодной и свежей, по коже проходят мурашки, и Рин наконец отпускает эту мысль и переходит к тому, что важно здесь и сейчас. Он придвигается ближе к Шэдоухарт: недостаточно близко, чтобы ощутить тепло ее обнаженного плеча, но достаточно, чтобы можно было протянуть руку и убрать прядь волос с ее лица. Он этого не делает. Вместо этого выдергивает пробку и разливает вино по кубкам, приготовленным ею. В темноте вино выглядит почти что черным.

— Выпьем за нас? — он ухмыляется, поднимая свой кубок. Еще нет никаких “нас”, он это говорит только чтобы подразнить Шэдоухарт, и в то же время мысль о них вдвоем приятно греет и сворачивается внутри непривычной теплотой. А может, это просто вино. Рин спрашивает себя, есть ли у него кто-то там, откуда он был похищен? Он силится вспомнить, но память, как обычно, заполнена красным туманом. Может, он, как и она, — жрец Шар, которого лишили памяти. Это многое прояснило бы.

Он был бы не против оказаться с ней на одной стороне. Но имя Шар не вызывает в нем никакого священного трепета, как и имя ее соперницы. Испытывает ли он волнение хоть перед каким-то богом?

На это тоже нет ответа. Рин откидывается назад, рассматривая ее алебастровую кожу в лунном свете.

— Красиво, — говорит он, не уточняя, про нее или про это место. — И тихо. Тебе больше нравится проводить время уединенно? Не подумай, что я следил за тобой, — он хмыкает. Пара неосторожных слов — и он будет звучать как полный псих. — Я заметил, что ты держишься немного в стороне.

Шэдоухарт кажется девушкой, которую проще разозлить, чем удивить, и потому, когда она запинается, а потом отпивает вина, пытаясь скрыть замешательство, Рин наблюдает за ней с легкой улыбкой. Шэдоухарт совершенно милая, когда, как шипящий котенок, злится и отпускает язвительные комментарии, но захваченная врасплох Шэдоухарт — это совершенно другое дело. Он пользуется возможностью рассмотреть ее такой и запомнить. А потом тоже отпивает мерзкого вина, и хотя он не помнит ничего о своем прошлом, он готов побиться об заклад, что он знает кое-какой толк в хорошем вине.

Возможно, однажды он вспомнит достаточно, чтобы угостить ее вином, которого она заслуживает.

— Раз ты просишь, то я буду присматривать за тобой с этой секунды, — возвращает он ей ее лукавый тон.

Он окидывает ее взглядом, не скрывая того, что рассматривает ее грудь, подчеркнутую вырезом ее топа. Он присмотрел бы за ней. В паре шагов от острых скал: разложил бы ее на мягкой траве и снял одежду. Ей бы понравилось все, что он сделал бы с ней. Откуда-то он это тоже знает.

Рин переводит взгляд от мягкой травы, пособницы в присмотре за ней, и переводит взгляд на зеленые глаза Шэдоухарт. Зеленые, как эта трава. Рин убирает прядь волос с ее лица, едва касаясь кожи кончиком пальца. А потом перебирается спиной к скале и вытягивает руку.

— Раз уж я за тобой присматриваю. Иди ко мне. Так будет удобнее.

Новый порыв ветра бросает брызги ему в лицо и задирает рукав рубашки, обнажая красные царапины на предплечье, еще не зажившие глубокие раны. Рин быстро одергивает рукав и бросает взгляд на Шэдоухарт: заметила ли. Станет ли задавать вопросы о том, что это за "гоблин" его оцарапал. И почему он не пришел к ней.

От водопада внезапно тянет холодом. Рин отпивает еще вина, не сводя взгляда с Шэдоухарт. Холодная часть внутри говорит, что глупостью было не выпить исцеляющее зелье тем утром, когда он обнаружил свежие саднящие раны после убийства. Девчонка уже мертва, а вот он еще жив. И, главное, не хочет отправляться следом за ней. Что бы там остальные ни подумали на этот счет.

Сентиментальное желание наказать себя — лицемерно и глупо. Ни одно исцеляющее зелье не собрало бы Альфиру в единое целое после того, что он с ней сделал. Его раскаяние не собрало.

Ни одна сила на свете.

Рин медлит. Пытаться отвертеться от очевидного означает придавать слишком много значения этому неловкому эпизоду. А ему хочется, чтобы Шэдоухарт именно таким его и считала — и не больше. Чтобы ничего не заподозрила. Чем быстрее он уступит ей, тем скорее они об этом забудут. Поэтому он растягивает губы в кислой искренней улыбке и ставит на землю кубок со своим вином. Стягивает через голову рубашку, открывая следы ногтей Альфиры, переходящие с предплечья на плечо — свидетельства его преступления, о котором Шэдоухарт еще ничего не знает.

Он думает о том, что станет делать, если она догадается. Отрицать вину? Наоборот? Рин всматривается в ее лицо, пытаясь разгадать, как именно исказят ее черты ужас и отвращение, когда она все узнает. Он почти не сомневается в том, что его  наклонности будут оставаться в секрете недолго – мысли об убийстве, пусть проявленные не так ярко, всегда где-то в дальних альковах его сознания, только и ждут часа, чтобы их вытащили наружу. Личинка ни при чем. Что-то в нем было сломано еще до того, как он попал к иллитидам, как бы сильно у него не сжималось все нутро от мысли о том, что он – собственный враг в своем теле.

Рин медленно вдыхает влажный воздух и переводит взгляд от ее лица на свои предплечья, с отстраненным любопытством рассматривает уже привычные шрамы, старые и новые. Может ли он назвать свое тело своим после того, через что оно прошло? Теперь его тело — карта его прошлого, написанная на языке насилия, которую ему самому не удалось прочитать.

Рин поднимает взгляд на Шэдоухарт. Она впервые видит его таким, какой он есть — раскроенным и сшитым снова, кем-то, до отвращения по-мясницки орудующим скальпелем и иглой. Он сам видит в себе чью-то халтурную, плохо сделанную работу, и презрение, которое он испытывает при мысли об этом, говорит о нем, наверно, достаточно много. Но в то же время ему интересно, как его видит Шэдоухарт, и, будь у него такая роскошь, он был бы откровенным с ней. Но позволить это себе он не может, и просто надеется, что ее воображение само дорисует то, что с ним произошло. Возможно, отвлечет от того, что он в действительности хотел бы скрыть — новых шрамов поверх других, старых.

— Наоборот. Я очень хотел бы, чтобы ты потрогала меня под одеждой, — он ухмыляется. — Но не как пациента. Хотя ты отличная целительница.

Ложь немногого стоит, поэтому он вступает на зыбкую почву полуправды, и эта манипулятивная тактика дается ему на удивление куда легче, чем он мог бы подумать. Куда легче, чем должно даваться тому, кто все проблемы предпочитает решать старым добрым убийством.

— Я не хотел, чтобы ты думала, будто я не справляюсь, — говорит он мягко и негромко, и это, пожалуй, самое искреннее, что он может ей предложить. — Это мелочь.

Шэдоухарт не задает лишних вопросов — только укоряет его, но уже мягче. Ее теплые пальцы проходятся по его коже. Рин настороженно следит за ней, не в силах расслабиться до конца. Она не первый раз осматривает его раны. В этом нет ничего особенного — всего лишь его тело: кости, органы и мышцы, вспоротые ткани, инструмент для достижения его целей, который годен для него до тех пор, пока он остается функциональным. Но впервые Рин чувствует себя так, словно выворачивает перед ней частицу своей души, и напряженно ждет, каков будет ее вердикт. Что-то внутри него протестует против этого, поднимается холодом и презрением к самому себе, словно тень тени от воспоминания о чужом жестоком и непререкаемом голосе: эта полукровка-шаритка, которая не помнит даже своего имени, не может и не должна стать судьей его делам.

Он совершил непростительную глупость, когда решил, что накажет себя за сделанное. Он был не в себе. Больше он такой ошибки не допустит, думает он, пока пальцы Шэдоухарт проходятся по его телу.

— Наверное, опыт, — говорит он. — Может быть, я был аптекарем. Я пытался восстановить рецепт мази по запаху, и мне это удалось.

Из-под ее рук нарастает мягкое свечение. Рин останавливается, молчит, дожидаясь, пока она не закончит. Ее магия исцеления вызывает в памяти размытые образы: неуловимое зыбкое ощущение ласки, которое почему-то не успокаивает его. Напротив, вызывает безутешную горечь, короткую, но острую, и когда она убирает руки от его заживших ран, Рин молчит. Он сжимает и разжимает пальцы в кулак, водит запястьем, пытаясь понять, остался ли еще дискомфорт. Физического нет. Он думает о том, что если она такая хорошая целительница, она могла бы вылечить его тоже: положить ладони на виски, налитые свинцовой болью, и боль отступила бы, и страх, и вина, и кошмары и чувство окончательной утраты. Он смотрит на нее, и ему хочется притянуть ее к себе и поцеловать. Или встать и уйти.

— Твоя божественная магия странно на меня действует, — он усмехается. — Или это ты так на меня действуешь.

Он наконец убирает руку, но не отстраняется от нее.

— Я испытал мазь на себе. Пару раз получил ожоги. Но мне удалось это сделать, — он коротко и хрипло смеется. — Так приятно разгадать загадку, Шэдоухарт. Вернуть себе контроль. Хотя бы над этим.

Он протягивает руку и аккуратно убирает прядь волос с ее лица, едва прикасаясь к ней.
— Как ты себя чувствуешь?

Она не отстраняется от его прикосновения. Рин не может сдержать довольную полуулыбку, когда она тянется к нему и проводит ладонью по его предплечью. Милая шариточка. Ее ладонь теплая. Он придвигается к ней еще ближе, наклоняется к ее заостренному полуэльфийскому уху, поглаживая пальцем прядь гладких черных волос, заправленную за него. От нее приятно пахнет, свежей родниковой водой и какими-то цветами, смутно знакомыми, под которыми ощущается ее собственный запах, который ему хотелось бы ощутить на себе. На губах, языке, на лице, на всем теле. Он проводит пальцами по чувствительной коже за ухом, прикасается к ее шее.

— Я хотел бы в этот раз сам позаботиться о тебе, — он говорит негромко. С такого расстояния он чувствует, как учащается ее дыхание, как быстрее двигается ее грудь под плотным жилетом. Она совсем близко. Он мог бы протянуть руку и скользнуть ладонью под ее одежду, ощутить тяжесть ее груди в ладони. Вместо этого он придерживает ее за подбородок и заглядывает в глаза. Дерзкая, но милая.

Он проводит большим пальцем по ее губам и целует ее. Не хочется торопиться (хочется), но поцелуй долгий. Ее губы мягкие и теплые, и ему нужно усилие, чтобы оторваться от нее, и когда поцелуй прерывается, он облизывает губы, на которых остается ее вкус. Он гладит ладонью изгиб ее красивой шеи, спускается к плечу.

— Так давно хотел это сделать, — говорит он, и получается негромко, хрипло, непохоже на него. Так, словно говорит кто-то другой. Рин прикасается к гладкой мягкой коже ее одежды, а хотелось бы сломать застежку, провести рукой по твердым от ночной прохлады соскам. По белой коже. Поцеловать ее, оставить красные следы от засосов прямо на груди, чтобы наутро она подумала, стоит ли надевать настолько открытый наряд. Он с трудом отлепляет взгляд от ее груди и переводит на ее глаза. Проводит рукой по ее волосам, снова наклоняется к ее уху, придерживая ее одной рукой.

— Ты такая красивая. Я хочу раздеть тебя, — говорит он тихо. — Почувствовать, какая ты под всей этой одеждой.

Какая она, когда уязвимая и беззащитная.

— Нам необязательно торопиться, — говорит он, не отпуская ее.

Не нужно. Но он хочет ее трахнуть прямо здесь и сейчас.