Она пострадала меньше, чем хотела бы. Возможно, было бы милосерднее со стороны Элой и её друзей окончить эту слишком долгую жизнь на красивой ноте - звенящей в тишине, как мелодии Якоба Обрехта, разливавшиеся когда-то по соборам Голландии, ещё в докосмическую эпоху. Тильда ощущает голод; не особенно связанный с пищей, хотя и этот тоже, но, в первую очередь, голод тактильный, информационный и голод по спокойному разговору. Удивительно, как больно вгрызается в разум отсутствие привычных вещей и распорядка. Синяки и ссадины, от которых она давным-давно отвыкла, беспокоят куда меньше. Это просто свидетельство проигрыша.

- Запись пять тысяч девятьсот восьмая, - негромко произносит Тильда, активируя аудиодневник, - Человеческое "я" это, в первую очередь, совокупность воспоминаний и решений. Оценить себя можно только в прошедшем времени. С другими людьми это тоже работает, поэтому прогнозирование поведения, своего или чужого, никогда не бывает на сто процентов точным, - система запечатлевает не только информацию, но и тон голоса, а также тяжелый вздох после всего сказанного, и только после звучит кодовая фраза, - Конец записи.

Привычка записывать все мысли появилась с ней довольно давно, и архив импланта переполнен важной информацией, грандиозными фантазиями, размеренными речами, разъяренными пассажами и истерическими заявлениями. Всем, что у неё внутри когда-либо было; всем, чем Тильда хотела бы поделиться с Элизабет и не смогла, и никогда не сможет. Две девочки за этой дверью - как идентичный натуральному ароматизатор, добавленный в синтетическую пищу. Одна из них смотрит с несгибаемостью богини вроде тех, которые воспеты в названиях ИИ за авторством Собек. Вторая - и вовсе тень тени, лабораторная крыса Джерарда. Тильда не пытается заговорить с ними поначалу, и они с ней тоже. Элой приносит еду, уходит. Позже кто-нибудь забирает оставшееся, некоторые смотрят на неё с тупым раздражением, кто-то с явной болью.
Тильда на них не смотрит, у неё в распоряжении маленькое помещение и воспоминания, нагромождение иллюзий, которыми она тысячу лет обманывала себя, чтобы не сойти с ума - и, кажется, всё-таки не преуспела и сошла. Впрочем, это в любом случае скоро не будет иметь значения.

Тильда могла бы мчаться сейчас подальше от Земли, так далеко, как только возможно, с единственной возможной для себя драгоценностью, но вместо этого тратит время в застенках под присмотром любимого творения Элизабет. Она не пытается взломать Гею даже из интереса или как-то сопротивляться порядкам, установленным победительницей в их схватке. В этом просто нет смысла. Наверное, изначально не было - Элизабет, разумеется, не могла не победить в этой схватке, даже если это и не совсем она. А у Тильды не осталось причин сбегать от Немезиды, безжалостного звёздного творения, квинтэссенции всего человеческого в пропитанной ненавистью оболочке. Оставшиеся до грядущей гибели всего дни тянутся так, что демонстративное молчание тюремщицы превращается в самую изысканную из пыток.

Молчать становится невозможно, когда Элой вновь появляется на пороге комнаты. И Тильда торопится сказать что-нибудь важное, пока не истекут несколько секунд присутствия клона Элизабет в её жизни на сегодня:
- Зачем тебе держать меня здесь без дела? - едва открыв рот, ван дер Меер морщится, услышав в своем голосе не равнодушие, а жадную надежду, надломленную и болезненную. Надежду на... разговор? Может быть, оно и того и стоило, спустя годы, годы и годы отрешения от реальности без неё, Тильда согласна даже на её призрак.
И всё равно не поднимает глаз, вместо этого смотря на свои ухоженные руки, лежащие на колене в фальшиво непринужденной позе.

Момент подобран правильно, и Элой вспыхивает от одного вопроса. Как спичка. Тильда качает головой, ощущая это в чужом голосе, разбивающемся о гладкие стены импровизированной темницы. Ван дер Меер дополняет свою реальность виртуальными картинами, и теперь смотрит на пустую стену, для неё наполненную штрихованной сине-желтой ночью Ван Гога.
— Вопрос не в доверии, — спокойно говорит Тильда, и теперь-то взглядом прочерчивает почти ощутимую тропинку по веснушчатому лицу. Это то самое выражение. Элизабет действительно рассержена, возмущена и... И что-то ещё, что ван дер Меер не может понять, какой-то тонкий оттенок, разрушающий иллюзию гораздо быстрее и явнее, чем примитивная одежда, невозможная в 21 веке, но привычная аборигену этой новой Земли.

Она приподнимает бровь и отводит руки за спину, делая собственную позу более открытой в противоположность оппонентке, и смотрит внимательно снизу вверх.
— Нет, — мягко произносит Тильда, едва заметно улыбаясь, и тут же поясняет, не дожидаясь новой вспышки, — Конечно, нет. Ты хочешь, если надо, пожертвовать собой, но спасти всех, кого знаешь и кого не знаешь, — тут взгляд ван дер Меер меняется, и исчезает любой намек на мягкость тона, который звучит почти механически и вместе с тем глухо:
— И когда-то я тебе это позволила без боя.
Когда-то Тильда просто согласилась; Элизабет была занята спасением человечества и интригами Фаро, ей было не до отношений. Это надо было принять, с этим следовало смириться. Вместо этого ван дер Меер предпочла представлять миллионы вариантов исхода событий, не включающих их расставание тогда. Моделирование искусственной реальности вокруг себя входит в привычку, как аудиодневник.

— Есть ли у тебя что-нибудь, о чём ты жалеешь всю жизнь? — продолжает развивать свою мысль Тильда, и цветные всполохи на несуществующей картине оживают, разбрасывая блики на предметы, словно иллюзорный ночник, который маленькая Тильда всегда просила включить маму тысячу с лишком лет назад, она не задумывается о том, подключилась ли Элой, чтобы увидеть то же, что перегружает её органы чувств, просто продолжает говорить, словно читает лекцию перед целым залом студентов или проводит презентацию (давно переставшие быть необходимыми навыки, тем не менее, сами собой встают на привычные им места в голове, оживляя былое), — Однажды такое событие случится, если ещё нет. Если у тебя будет достаточно много времени, это перестанет быть просто болью. Ты придумаешь сотни тысяч способов, как ты могла бы поступить, чтобы не допустить случившегося. А потом, — она запрокидывает голову назад и смотрит на лицо Элизабет из-под светлых ресниц, — Судьба даст тебе шанс не повторить историю. И ты попытаешься не упустить его.

Тильда легко отталкивается руками, вставая со своего места. Экзокостюм всё ещё поддерживает, помогая гордо выпрямить спину, будто не было затяжного боя и повреждений, после которых обычный, ничем не защищенный человек погиб бы. Она не продолжает начатый разговор, ловко уходя от темы и предоставляя Элой самостоятельно продолжить логическую линию. Вместо этого Тильда всматривается в её лицо уже с более близкого расстояния, пользуясь не то замешательством собеседницы, не то просто возможностью. Иногда причины перестают иметь значение.
— Ты можешь просто перестать приносить мне еду, чтобы не переживать о возможных последствиях, — веко подрагивает тонкой судорогой, — Или дать какое-нибудь задание. Я же не говорю о полной свободе, не так ли?
В этом пассаже ван дер Меер скрывает свой основной мотив: она бы никуда и не ушла в любом случае, даже если бы ей настоятельно указали на дверь и попросили лететь куда угодно в одиночестве. Её единственная драгоценность в зияющем прорехами мире смотрит с негодованием и недоверием. Её единственная драгоценность ещё жива.