Он не хочет обратно в мир маглов, не хочет зависать в компе с друзьями, не хочет на обычную работу, даже если можно на ней играть в квиддич.

Это всё полная херня! И то, что с ним случилось — тоже!

В руках — пусто, а он не расставался со своей деткой с волосами единорога даже во сне. Кажется, детка выбрала его, потому что он до усрачки любит единорогов. И теперь она со сломанным хребтом!

В кармане — последняя горстка кнатов и флешка с виртуальным дневником, который ему удалось уберечь от экзекуции.
А на душе — нуар, что угрожает превратиться в вялотекущий хоррор под названием "обыденность". Он от неё бежал, вообще-то! Был тем самым, кто "want to believe", и доказал всем, что не такой уж он и кандидат в психушечные шизы.

Но оставленным им магловский мир не улыбается. Он скалится и дымит заводами. И будет дымить до скончания веков. У Феликса будет настолько копчёная рожа, что даже мать родная не узнает. Как он окажется на заводе? Его туда засосет ужасная аутсайдерская нужда. Он за три года постареет на три десятка лет, как только проглотит и примет своё изгнание и наденет красную клетчатую фланель, но никто не придет его навестить со словами "ты — последняя надежда человечества", а он не начнет ворчать "я завязал с этим дерьмом", а ему в ответ не скажут: "ну пожалуйста, последний раз, во имя твоей палочки..." Он просто сгниёт.

Феликс быстро вытирает проступившие слезы жалости к себе и ныряет в проулок. Сердце подскакивает к горлу, потому что здесь он как у Мерлина за пазухой. Добрый, старый Мерлин, ты же не откажешь волшебнику в приюте?
В Лютном нет маглов — это плюс. Лишь бы не выгнали из-за отсутствия палочки, что можно списать на минус. Ведь очевидно, что палочка что-то серьезное значит. Великан Хагрид всю жизнь ходил с клеймом позора, и  принято считать, что суть в его размерах. А вот и нет! Великанство можно пережить. Например, направив свой кулак на обидчика. Интересно, Хагрид таким промышлял?

Феликс судорожно тянет носом сыроватый воздух и тоскливо смотрит на объявление о поиске работника на витрине. Ах, какая удача, он просто в шоке! Ну хорошо, он подслушал чужие сплетни об этом, когда шерстил газетные объявления в поисках какого-то плана на будущее житие вне закона, а его поджилки тряслись под дубовым столом забегаловки. Ведь он недавно совершил ещё одно преступление — перехватил письмо о своём исключении и маленько его подредактировал, чтобы маму не схватил инсульт, а папа не стал грустным-грустным. Спасибо, конечно, карманным деньгам и друзьям, у которых можно было тусоваться время от времени. Но это закончилось. Теперь он взрослый. Когда тебе стукает пятнадцать, в голове перещелкивает какой-то тумблер, и — пуф! Ты должен разговаривать и вести себя как джентльмен в летах и начать отпускать усы. А у него что-то ничего не пробивается над губой. В отличие от сверстников. Бо-ги, так можно стать аутсайдером во всех сферах и получить за это приз. Тоже неплохой способ стать знаменитым, и жаль, что таких ещё не придумали выдавать в реальности!

Короче, он может оттягивать этот момент вечно, но перекатывает флешку в пальцах на счастье и стучит в дверь. И хмурится, ибо его встречает... чуть ли не сверстница.
Это хорошо или плохо? Если к ней успешно подкатить, то хорошо. И впопыхах прилизать волосы ладонью.

— Я по объявлению.

"В святая святых", если быть точным, но вслух этого говорить не нужно — достаточно красноречиво открытого рта и заворожённого взгляда, блуждающего по полкам и витринам и обратно — к хозяйке этого таинственного царства. И ещё неизвестно, что интереснее — артефакты или эта девушка.

— На это можно смотреть вечно, правда?

До Феликса доходит с опозданием, что он уже смотрит отнюдь не в чужие глаза, сантиметров на двадцать ниже.

— Кхм! В смысле... Вы здесь главная?

Приняв важный вид, он задевает локтем непонятно откуда взявшееся чучело летучей мыши, и оно падает на пол.

— Твою ж!...

Он быстро поднимает мышь (ему просто кажется, что крыло сломано. Просто кажется. Это обман зрения, надо просто верить, но верится с трудом).

— Она... она сама. Слишком сильное эээ негативное поле или... — Уайлд запинается, чувствуя на себе чужое повышенное внимание. И этот стремящийся вверх график будет расти, пока не затрезвонит, и тогда...

— То есть, я имею в виду магическое возмущение. Я Ф... — Феликс кашляет в кулак, — То есть, Оскар.