В конце декабря Нью-Йорк сиял той особенной, почти театральной праздничной роскошью, которая появлялась только в последние дни уходящего года. Город, ещё не остывший после выборов и экономического подъёма, окутывал себя гирляндами и огнями, но в закрытых залах отеля «Плаза» — на благотворительном коктейльном приёме, устроенном в поддержку Нью-Йоркского балета и нескольких модных домов, — время будто замедлялось. Это был один из тех вечеров, на которых сходились самые разные миры: политика, искусство и мода. Хрустальные люстры отливали тёплый золотистый свет на мраморные колонны и тяжёлые бархатные портьеры, воздух был густым от аромата дорогих духов, свежесрезанных лилий и лёгкого дыма сигар из соседнего зала для курящих. Оркестр в углу негромко выводил джазовые вариации на рождественские мотивы, а между столиками с канапе из копчёного лосося и икры скользили официанты в безупречных смокингах, разнося подносы с шампанским.
Женщины в вечерних платьях от Кельвина Кляйна, Оскара де ла Ренты и Донны Каран шептались о коллекциях весны, о последних сплетнях из Милана и о том, как тяжело было дышать, будучи под прицелом папарацци. Мужчины в тёмных костюмах обсуждали политику Клинтона и биржевые котировки. Всё было элегантно и сдержанно, но с присущей подобным приемам долей напряжённости.

Кэролин стояла чуть поодаль от всеобщего скопления людей, возле высоких панорамных окон, за которыми падал редкий снег. Отсюда открывался потрясающий вид, выходящий на вечерний Центральный парк, но всё её внимание было приковано к своей собеседнице — Кэролин всегда смотрела людям в глаза, словно стремясь заглянуть в самую душу проницательностью своего взгляда. Она вела лёгкий, непринужденный разговор с Келли — они успели порядком сдружиться, в ходе её продвижения по карьерной лестнице и приближению к боссу и его жене. На Кэролин было чёрное платье, которое она сама выбрала для себя в ателье Кельвина(по его же настоянию): из тяжёлого шёлка, с тонкими бретелями, облегающее её стройную фигуру без единой лишней складки. Длина до щиколотки, глубокий, но элегантный вырез на спине, никаких пайеток, никаких рюшей — только чистая линия кроя. Её волосы, порядком выгоревшие за лето, были уложены в плавные кудри, спускающиеся по плечам каскадом волн. Макияж на ней был минимальный, как и всегда: нейтральная помада, чуть подчёркнутые скулы и тёмные ресницы. Из украшений — лишь отцовское обручальное кольцо на золотой цепочке, которая исчезала под v-образным вырезом платья, не позволяя рассмотреть то, что именно на ней висело. И ничего лишнего. Она выглядела так, будто вовсе не старалась — и именно этой своей лёгкой небрежностью приковывала к себе большинство чужих взглядов.

Келли что-то рассказывала о последних съёмках для кампании Obsession, о том, как Кельвин снова требовал «настоящей американской свежести», и Кэролин кивала, соглашаясь о неуместности помпезности, и вставляя комментарий о том, что настоящая сила была в тишине кроя. Она действительно любила свою работу достаточно для того, чтобы разговаривать о подобном даже тогда, когда разрешалось этого не делать — её мнение учитывали, и тому доказательством стал не только выбор Кейт Мосс для кампейна, но и тот факт, что половина города теперь была увешена плакатами с Майклом, которого тоже посоветовала Кэролин.

И вдруг — среди ровного гула голосов и звона хрусталя — её взгляд зацепился за знакомую фигуру у барной стойки. Высокую, в тёмном костюме, который сидел так, будто был сшит именно для этого мужчины. Кэролин узнала Джона со спины по одной простой причине — когда-то она собственноручно снимала с него мерки. Его профиль был чётким, почти скульптурным в полумраке: твёрдая линия челюсти, напряжённо сжатая, скулы, подсвеченные приглушённым светом. Он смотрел в свой бокал, словно там были ответы на вопросы, которых ему в жизни отчаянно не хватало.
Кэролин знала этот взгляд. Она видела его по-настоящему растерянным лишь однажды — ночью, в парке, когда он попросил встретиться с ней, чтобы поговорить, а она не смогла отказать, потому что слышала о том, что случилось с Джекки Кеннеди. Её ошеломило то, что в такой момент он искал именно её поддержки… И это всё значительно усложняло.

Она медленно отвела от него свой взгляд, не позволив себе сделать лишней паузы, хоть это было бы вовсе не опасно. Они ведь друзья или что-то вроде того. Просто два человека, которые умели находить друг друга в любой толпе и непозволительно долго держать зрительный контакт. Кэролин снова влилась в разговор с Келли, но ненадолго — через несколько минут Келли окликнул кто-то важный, и она извинилась, уплывая в толпу с лёгким шорохом шёлка. Кэролин осталась одна, окруженная вихрем чужих разговоров, смеха, блеска вычурных драгоценностей и пустых сплетен. Её тонкие пальцы медленно крутили ножку почти опустевшего бокала шампанского, в котором пузырьки со дна лениво поднимались к поверхности. Она выдохнула — тихо, почти незаметно — и усмехнулась собственным мыслям. Ни одного мероприятия, где они оба присутствовали, ещё не обошлось без того, чтобы они заговорили, так что она знала, чем именно это закончится. Это уже стало их маленькой, невысказанной традицией — находить друг друга, обмениваться парой фраз, граничащих между приличием и флиртом, а после расходиться по своим делам.

Кэролин плавно двинулась сквозь толпу — грациозно, без суеты, словно скользила по воде, а не ступала тонкими шпильками на тщательно отполированную каменную плитку. Лёгкий кивок одной знакомой из Vogue, шутливый полупоклон другому клиенту Кельвина, и она очутилась возле барной стойки — остановилась рядом с Джоном, достаточно близко для того, чтобы их плечи почти соприкасались.

— Ты плохо маскируешь скуку. — Она констатировала, вместо типичного приветствия. Её голос звучал ровно, с фирменной ноткой поддразнивания, завуалированного под обыкновенное наблюдение. Она отпила финальный глоток шампанского, прежде чем поставить опустошенный бокал на мраморную столешницу перед собой. Лишь тогда Кэролин повернула голову в сторону Джона, позволив своему взгляду задержаться на чужом лице. Уголок её губ чуть дёрнулся в едва различимом намёке на улыбку — непроизвольно, как случалось всякий раз, когда они случайно где-то пересекались.