Она никак не просыпалась. Потому что она не спала.

То, что окружающие ее именовали сном или в лучшем случае трансом, на деле было совершенно иным, ни на что не похожим состоянием — не "отключением" и не "исчезновением", а присутствием во всех точках пространства и времени сразу.

Она была здесь, и не здесь, и везде. Она была сейчас, была до и была после. Время и пространство вокруг нее разворачивовались одновременно во всех направлениях.

Она могла видеть, как где-то над крышей синей будки горят факелы, слышать торжественные песнопения — и вместе с тем, созерцать эти же стены в руинах века спустя. Наблюдать, как этому месту приносят первый камень для постройки храма - и то, как это место снова пустует, заросшее травой. Слышать, как в далеком прошлом здесь впервые осмысленно звучали имена древних богов - и внимать тому, как планета, взрастившая эту цивилизацию, в далеком будущем превращается в космическую пыль. Причем все это — одновременно.

До нее доносились шаги и голоса людей — и одновременно все их будущие шаги, и все их прошлые слова. Она видела, как один и тот же человек приходит сюда ребенком, воином, стариком. Смотрела, как он умирает. Как его тело гниет и растворяется, отдавая остатки энергии бурной растительности вокруг. Как о нем тоскуют и как его забывают...

Время и пространство в ее восприятии не были последовательностью кадров, смену которых не успеваешь осознать. Они были единой картиной - огромным полотном, которое еле-еле возможно вместить взглядом и на деталях которого сознанию временами неминуемо приходится фокусироваться по одной.

И она смотрела на эту картину бесконечно. Разглядывала ее, иногда слишком долго фиксируясь на одном и том же. А иногда, как теперь, ослабляя фокус и позволяя себе внимать всему ее многообразию целиком.

Но сквозь этот бесконечный узор, сквозь шум вселенной, сквозь движение звезд, сквозь рождение и гибель миров — всегда проходила одна четкая линия. Та неровная и нелогичная траектория, по которой двигалась ее одна-единственная константа. Ее точка опоры, не позволявшая сознанию потеряться в бесконечности и утратить способность ощущать самое себя.

Речь о нем, конечно. О Докторе.

Она чувствовала его не как одно из наблюдаемых явлений, а как импульс, который ничему не подчинялся, но заставлял других подчиняться себе. Как шанс сделать выбор там, где его не должно было быть. Как шаг в сторону, который меняет судьбу.

Доктор не двигался по времени и пространству. Он спорил с ними. И она — шла за ним. Шла даже сейчас, будучи им оставленной.

А впрочем, для нее это даже не было разлукой. Он был рядом в бессчетном числе других точек таймлайна, сокрытый за непохожими друг на друга лицами и голосами. Иногда даже действующий руками своих спутников или недругов, которых ей приходилось принимать. Всегда разный и всегда неизменный, как и она. И как сама Вселенная.

В тех же точках, где Доктора не было совсем, она оставалась как ответ без подходящего вопроса. Никем не замеченная. Неразгаданная. Застывшая в созерцании, которое было на пределе даже ее собственного понимания.

Так было и так должно было быть всегда. И все же что-то изменилось. В очередной раз следя за своей путеводной нитью сквозь шум временных потоков, она ощутила, как ее та начинает не только путаться и петлять, но и раздваиваться... растраиваться... множиться по линиям вероятности, некоторые из которых обретали слишком четкие очертания. И тогда ей пришлось потянуть за одно из ответвлений, проследив нить до тех пор, пока на той не возник грубый узел, созданный родственным ей самой "пространственно-временным событием". Такой же "дочерью Матрицы", существование которой в данной точке даже не просматривалось изначально.

Эта Тардис также не являлась обычным "объектом" наблюдения. Даже приняв напоминавшую человека форму и человеческое имя, Сорок Пятая оставалась по сути своей скорее неким вектором силы. Волей, наложенной на время и пространство. И нетрудно было разглядеть, что именно она совершала. Как она собирала время в петли и затягивала узелки, как готовила сеть и удерживала в ней людей, как перестраивала под себя саму реальность.

Зов Сорок Пятой звучал для нее не так, как звучал бы для человека. Сигналы не шли последовательно — от начала к концу. Не складывались в структуру, не имели пауз. Они приходили сразу — как вспышка данных, потому что их не «слушали», их "распознавали".

Слова о расчетах отзывались множеством формул, путей и экспериментов, где молекулы удерживаются и где распадаются, где тело выдерживает и где ломается. Все это были голые цифры, все это уже было прожито и вместе с тем еще не начато.

Наблюдение о телах как о расходном материале заставляло видеть весь их путь: рождение, рост, постепенное разрушение, прекращение жизни и тишина. Не как трагедия. Как факт.

Утверждение, что люди не заслуживают внимания вызвало заминку, потому что с действительностью не совпадало. Люди становились объектом манипуляций, планов, контроля. А это само по себе было слишком много для чего-то, внимания не стоящего. И это несоответствие было слишком заметно, хотя и не воспринималось как ложь, а лишь как сбой в симметрии.

Упоминание о «нас» как о некой общности - общности, безразличной к человечеству и его страданиям - обнаружило еще больше противоречий. В самом тезисе чувствовалось что-то не то, некая неполнота. Как формула, в которой намеренно опущена переменная. И она могла удерживать его в сознании лишь как один из возможных вариантов истины. Рядом с другими не менее вероятными. Например, с тем, что люди — ценны. С тем, что иногда они меняют весь ход событий. С тем, что Доктор выбирает их, снова и снова.

И с тем, что Доктору бы очень не понравилось то, что творилось здесь и сейчас. А ведь это было чрезвычайно важно.

Но вот, в ее сознании снова прозвучала мысль о теле... Совсем иная мысль, чем просто о смертности. На этот раз, о возможности выйти с помощью тела из плена бесконечности. Ограничиться. Сжаться до формы, до плоти, до одного взгляда и одного слова.

Она помнила, каково это - быть внутри клетки времени. Когда вселенная перестает казаться размеченной для дирижера партитурой и начинает звучать симфонией. Когда каждое ощущение — отдельное и проходящее. Когда время линейно, а каждый выбор — окончателен. И это было… тяжело. Как и любая попытка свести безмерность к чему-то измеримому.

Но там было и другое - возможность соприкоснуться, четко ощутить себя и другого рядом с собой. Осознать Доктора не через общий путь сквозь пространство и время, а через его живое присутствие. И хоть она никогда сильно не стремилась к этому (кроме одного памятного раза), но и не отрицала. Как не отрицают дверь, которую однажды, возможно, придется открыть.

И возможно, момент для этого наконец наступил. Изменение в той картине замкнутого на себе пространственно-временного потока, что она бесконечно созерцала, требовали изменений от нее самой. Разветвления ее путеводной нити парадоксальным образом вынуждали сильнее фокусироваться на отдельных точках, а не на направлении движения. Так что теперь ей мог понадобиться более "конкретный" разум, более личный "голос" и, приходилось признать, вероятно даже физическое тело.

Именно поэтому она приняла неизбежное и направила Сорок Пятой первый слабый сигнал - знак того, что готова сотрудничать. Что, пожалуй, осознает теперь верный путь: не только подготавливать будущий "сосуд", но и сдерживать особым образом не предназначенный для нахождения в нем разум. В конце концов, экспериментам лучше положить конец до того, как явится Доктор и восторжествует его правда о людях. Правда, что неминуемо и для нее обернет происходящее трагедией.

Но это позже. Пока достаточно было первого сигнала. Первого ответа.

И Сороковая ответила, хотя и не просыпалась.

Не просыпалась - потому что, конечно же, не спала.