Предстоящая битва у стен древнего города теряет для него смысл, и полёт разума уже не удерживается вокруг маленькой и такой хрупкой Сол-3, взлетая дальше по спирали времени. Мастер всё ещё тяжело дышит, всё ещё пробует вкус недавнего поцелуя на искренность. И понимает, что, видимо, долго теперь не захочет перебить этот вкус чем-то ещё. Странно не только вернуться в точку, которая едва не стала в его жизни переломной, но ещё и с той самой версией Доктора.
Он хмурится в задумчивости несколько секунд, размышляя о том, почему другой, будущий Доктор не помнил случившегося. Возможно, они снова столкнулись с парадоксом, или Доктор неизгладимо изменится совсем скоро — и каким он будет тогда? Тем, кто держал Мисси взаперти или кем-то ещё, кого Мастер совсем не знает?
Почему его так это заботит, в конце концов?
Мастер приходит к выводу, что всё дело в потоках времени и их пересечениях — это его Доктор, поэтому с ним хочется решить вопросы до того, как кто-то из них изменится под влиянием артронной энергии и перестанет быть в этой временной линии.
Потом, очевидно, всё придётся начинать с самого начала.
Снова, и снова, и снова биться в даже не закрытую, а навсегда заложенную кирпичной кладкой чужого чувства вины дверь. Иногда кажется, что она поддаётся — но жизнь научила Мастера, что это всегда иллюзорная победа.
— Ну так и кто подлатал тебя после того, как мы... — в возникшую паузу можно уместить последний на этой планете глоток вина, — ...разошлись? — спрашивает он, чтобы молчание не затягивалось слишком надолго, давая понять, что распознал случившиеся с собеседником изменения. Что прекрасно помнит все обстоятельства их расставания, теперь — точно.
И позволяет себе надеяться. На что-то. Зачем-то.

Он смотрит на вход в палатку, раздумывая.
— Ты будешь моим пленником, — сообщает Мастер, ухмыльнувшись уголком рта, — И мы пойдём к моей ТАРДИС. Это будет гарантией твоей доброй воли, если угодно.
Гарантией доброй воли Мастера является уже то, что он потерял интерес к маленьким фигуркам, расставленным в ожидании действия, словно перед шахматной партией. Где-то там Харилай отдаёт заранее навязанные ему приказы и готовится к осаде, которой предстоит быть провальной. Его голос приближается, наконец слышны и шаги. Полог расходится в стороны, впуская спартанца.
— Всё готово, Арес, — говорит он с поклоном, и затем неприязненно смотрит на всё ещё пыльного Доктора, слишком близко подошедшего к богу и явно не выказывающего ему должной доли почтения.
— Его стоит вернуть под стражу?
— О, нет, — Харилай был единственным, на кого Мастер повлиял до этого, остальное один из царей сделал сам, — Тебе стоит поостеречься так говорить с ним, ведь этот человек — посланец богов. Разве  твои солдаты не рассказали тебе, что он не спал ночами и шёл почти без усталости? Он принес мне важные вести. Мне нужно вернуться... — он на мгновение замедляет свою речь, вспоминая подробности легенды, — На Олимп.
Таймлорд проходит мимо Доктора и, обернувшись, кивает ему, обозначая этим необходимость поторапливаться.
— Я вернусь к закату, — лжёт божество тем голосом, которого люди не смеют ослушаться, если уже попались на крючок, если их воля уже давно сломлена и превращена в пыль. Повелители времени проходят между палатками, пока не доходят до колонны, которую венчает изображение вполне обычного Ареса, не связанного внешне с Мастером.
— Ты первый, — он любезно подталкивает Доктора, открывая узкий проход для них двоих.

Изнутри ТАРДИС ничуть не изменилась за эти дни и от присутствия нового гостя.
— Проходи, — с инвертированной, едкой гостеприимностью говорит Мастер. Здесь, в царстве черного и красного, в царстве вспыхивающих, змеистых огней, бегущих вдоль гладкой, вопиюще новомодной консоли, его светлая одежда с пурпурной окантовкой кажется столь же вопиюще неуместной. Чернота расступается, когда Мастер проходит ближе к центру зала, высвечивающего его фигуру оранжевыми огнями.
— И не чувствуй себя, как дома. Ты здесь ненадолго, — заканчивает он.

Мастер купается в тенях и резких переливах, находясь в своей родной стихии. Обдумывая рассказанное Доктором ранее, он движется по коридору преувеличенно бодро, хлопает ладонями друг о друга, добавляя ещё света, чуть менее красного и чуть более теплого, словно кровавый закат сменяется пустынным пыльным солнцем. И музыка, ему так не хватало ритмичной музыки с электронными тонами.
- Что-нибудь на твой вкус, - вместо того, чтобы отвечать на комментарии Доктора касательно своей головы, он говорит с этой прекрасной ТАРДИС вслух, ничуть не стесняясь. Та, в идеальной синхронности с мыслями своего владельца, включает отчасти меланхоличную, отчасти тревожную композицию из начала двадцать первого века. Очередная классическая баллада в понимании недалеких существ далекого будущего.
- Я же не спрашиваю, нравится ли тебе в твоей сороковой старушке и вечном бардаке, - закономерно вспыхнув, Мастер не удерживается от ехидства в ответ на такой невероятно мрачный голос, словно бы, ох, словно Доктор проводит прямо сейчас анализ его состояния, исходя из фантасмагоричного интерьера капсулы. Стоило бы ответить на это более болезненным выпадом, но всё же. Он с долгим выдохом сбрасывает всю нарочитую оживленность, пожимает плечами и придает голосу максимально нейтральное звучание, потому что, очевидно, Мастер никогда бы не был недоволен тем, что говорит далее:
- Вряд ли я смог бы существовать не в Аду.
Он смотрит, сощурившись, словно взглядом добавляя, что его слова не являются жалобой. Или сожалением. Или чем угодно ещё, что может вообразить себе Доктор. Ему так нравится придавать явлениям радужных красок.

- Эта совсем новенькая, - он ловко меняет тему, добравшись до ожившей консоли и скупыми, спорыми движениями принимаясь за переключение режима на новое путешествие, - Одна из последних разработок, и я у неё первый. Так что не знаю, о каком всегда ты говоришь.
Таймлорд не договаривает фразу, но его острая нежность в голосе может подсказать, что он же будет у этой ТАРДИС и последним, причем довольно скоро: он-то уже знает, что Мисси утратила её, и надо бы постараться перед смертью своей более поздней версии добиться от неё ответа, когда и как они потеряют эту красотку. К такому событию всегда стоит подготовиться заранее, до того, как с Мисси произойдёт какое-нибудь несчастье.
Иронично, что Доктор будет помогать в этом (если не преследует какую-то свою цель - а он, вероятно, преследует, что чувствуется напряжением в этом внешне беспечном выражении лица). Иронично уже то, что они не убивают друг друга, находясь в одном помещении.
- Пока мы с ней связаны, никто другой не сможет ею воспользоваться. Разве не прелесть? - продолжает ворковать Мастер, будто (так и есть, так и есть, так и есть, так и есть - шепчет ему знакомый, но навсегда лишенный убийственной силы ритм) не думает ни о чём, волнами вспарывающем его внутренний ландшафт новыми каньонами тревог.
Не думает о том, что поддался соблазну и подпустил Доктора ближе, чем следовало.
Не думает о том, что хочет повторить это.

Ощущали единение Кощей и Тета Сигма. Не они, десятки раз умиравшие и менявшие форму. Не они, предававшие свои чувства и принципы. Не они, а от тех двоих ничего не осталось. И то, что между ними, нельзя назвать ни одним человеческим словом, ни одним галлифрейским словом, это всё равно что описывать двухмерному существу глубины четвертого измерения, никто не способен даже вообразить и теоретически рассчитать ничего подобного, не сойдя с ума.
- Место, Доктор. Место и время, - он рычит, неожиданно обнаружив, что почти бьётся в конвульсиях от злости, что не может сконцентрироваться и продолжать работу. Музыка обрывается резко, с неизвестно откуда взявшимся звуком зажеванной пленки магнитофона, и это становится последней каплей. Мастер упирается горячим лбом в прохладный экран с рядами пустых строк на месте координат, закрывает глаза, мысленно требуя от капсулы только одного: улететь прочь, в любое где и любое когда, а ещё лучше просто в глубины временного разлома, в поток самого времени. Это помогает сконцентрироваться и вернуть голосу равнодушие более глубокое, чем гравитационный провал в сердце галактики:
- Всё. Теперь это подождёт, - он не открывает глаз, ощущая мечущееся сознание ТАРДИС, не знающей, пылать ли ей негодованием или пытаться умиротворить своего пилота. Света становится ещё больше, и всё матово-чёрное бледнеет в нём, теряя угрожающее давление на психику гостя. Капсула всё же снимается с места, окончательно покидая античность, и Мастер ощущает это движение сознанием, резко выдыхая.

Четыреста (или больше; десятки перестают играть значение) лет назад они веселились в Логополисе, разрушающемся на глазах из-за пары ошибок в расчетах. У Мастера было почти человеческое (тракенианское) тело, неприятное в своей ограниченности одним сердцем и слабыми лёгкими, а у Доктора - дурацкий бесконечный шарф и очень ироничное в своей грусти лицо. И куча народу тогда бегало за ним: Нисса в поисках своего отца, ставшего почвой для нового величия, земная барышня и мальчик. Что стало с тем мальчиком? Мастер не знает и убеждает себя, что не хочет знать. Он представляет, что бывает со спутниками таймлордов. У него самого был такой полный надежд и желания помочь мальчик, растворившийся в Небесной Парадигме во имя бесплодной победы.
Сейчас в груди Мастера двойное сердцебиение гоняет по телу свежую галлифрейскую кровь, а Доктор заглядывает ему в глаза своим самым трагичным взглядом, которому так идут слёзы горя и утраты.
Но всё повторяется.
- Лесть не поможет тебе, - быстро заявляет Мастер, но его губы изгибаются, смягчая выражение лица на мгновение. Впрочем, это не помогает ему самому. Он не слышит, что ещё болтает его старый друг. Не улавливает его вопроса. Не видит, зажмурившись, что тот делает, пока не ощущает, как его умная машина содрогается в возмущении.

Это заставляет Мастера отпрянуть от консоли и развернуться всем телом к Доктору. Его глаза расширены в удивлении и раздражении, и несколько секунд он просто смотрит, как тот уверенно перехватывает управление, пользуясь тем, что хозяин этой ТАРДИС находится рядом, позволяя ей принимать команды. Ведь у капсулы должно быть шесть пилотов. Хитрая девчонка (он почти гордится её находчивостью).
- Что ты делаешь, по-твоему? - шипит Мастер, цепляясь за чужое запястье, - Отойди.
Это звучит и вполовину не так уверенно, как должно. На мгновение Мастеру кажется, что контроль ускользает от него, как это всегда бывает, если Доктор рядом.
И всё же.
Он делает вдох, другой. Фыркает и отпускает чужую руку, переведя раздраженный взгляд на консоль.
- Никаких возвращений на Землю, пока я не скажу, - сообщает Мастер голосом, которым пишутся законы мироздания, пусть это мироздание и не выходит за границы ТАРДИС.
- Чего ты вообще хочешь добиться? - всё накопившееся напряжение, до этого сжимающее виски Мастера, изливается из него желчным потоком, который никак нельзя было выдать тому, будущему Доктору и, тем более, собственному будущему. Только теперь, спустя столько времени, это больше невозможно сдерживать. Он чувствует, что физически не может закрыть рот, и потому продолжает говорить:
- О чем ты думаешь? О своей будке? Или о том, как бы посадить меня в неё?
Он разочарованно смеется, прижав руку ко рту, чтобы оборвать себя, и зажимает ребро ладони зубами так, что остаются красные отметины. Сквозь этот импровизированный кляп его голос звучит приглушенно и злобно:
- Ты не гость, не второй пилот и даже не пассажир.
Мастер вдыхает чуть свободнее, отнимая ладонь с отпечатком зубов ото рта и вытирая о дорогую ткань, которую всё больше хочет сменить на что-то более удобное для времени, не ограниченном каменными и железными орудиями.
- Ты должен мне жизнь, - говорит он тяжеловесно, - И радуйся, что это не твоя жизнь, а моя же. Потом сможешь отправиться на все четыре стороны.
Потом.
Потом, скорее всего, у него уже не будет вариантов. Если он убьёт себя, то сделает это правильно и окончательно. Так, чтобы исключить всякие глупости и возможности. Он подождёт и понаблюдает за агонией той, что решила отдаться на милость Доктора и встать рядом с ним в бесполезной борьбе, без плана и надежды.
Пусть получит то, что заслужила. Пусть каждый из них получит, что заслужил.

Вместо музыки теперь чужая беглая речь наполняет голову Мастера. И ничего хорошего это с собой не несёт. Доктора снова слишком много, и от его болтовни раньше расшумелся бы барабанный бой, но у этого неотвратимого звучания больше нет прежней силы и смысла, Мастер один в своей голове, и всё, что он может, это фыркнуть:
- Действительно, почему, - его брови хмурятся. Молодая, умная ТАРДИС вокруг них содрогается от пристального внимания другого таймлорда. В конце концов, у них с Мастером исключительно деловые взаимоотношения, малышка подчиняется ему только потому, что иначе могла бы умереть. Повелитель времени вспоминает не без удовольствия, как сбежал из под стражи и проник в неё, в самое сердце, и как тянул руки с содранной на запястьях кожей к сердцевине погибающей звезды, обещая ей коллапс, если та не подчинится.
И детка подчинилась, просчитав, насколько тот не шутит.
Теперь она здесь, и воркование Доктора начинает приносить свои первые плоды, потому что свет загорающихся от его движений кнопок и мягкое жужжание проводов не остаётся незамеченным.

Мастер хмыкает уголком рта.
- Объединить усилия? - он делает шаг назад, оскорбленный самой мыслью, и не удерживается от дальнейшего комментария, звучащего слишком уязвимо для его роли императора над императорами, бога над человеческими царями, каким он был за дверьми ТАРДИС, всего несколько минут назад, - Это не время разъединило нас.
Его ухмылка замирает и становится своим отражением, болезненным и потухшим. Всё в нём меняет полярность каждые несколько секунд непредсказуемым образом, мысли и желания крутятся в голове, точно волчок.
Мастер ловко перехватывает выскочивший от действий Доктора зонт и вытаскивает из него оружие. Знакомая тяжесть металла отдаётся в ладонь.
- Давно не играл в это, Доктор? - лезвие делает несколько дрожащих движений, свистит в воздухе, а затем укладывается в скрытую рубашкой ямочку между ключицами другого таймлорда, повинуясь ловким движениям Мастера и едва-едва надавливая. Имитация угрозы, пародия на борьбу.
- Навевает приятные воспоминания, не так ли? - он говорит холодным голосом, не обещающим ничего приятного. Мисси тоже пользовалась этим милым зонтом, пусть и для других целей; может быть, скоро ему придётся повозиться, меняя одни детали на другие, застегивая корсет и подбирая подводку для глаз.

- Я и забыл, какой ты невыносимый, - против воли Мастера наступает оттепель, искажая его жалобу и сарказм. Он передергивает плечами и отворачивается. Именно так, без зрительной фиксации на своем старом друге, Мастер берёт себя в руки и командует:
- Блокируй любые команды Доктора, - это прямой приказ, и ТАРДИС не ослушается его.
Мастер не отвечает на вопросы.
Мастер ощущает себя в очередной раз обманутым, только уже собственными ожиданиями, которые всегда превосходят реальность. На что он вообще надеялся? Стоило дать Доктору сдохнуть в пыли и гари в античной войне, которая открыла бы своим нестандартным окончанием дорогу всем демонам, всем стирающим само время тварям.

- То, что со мной случилось, ты не исправишь. Ты и то, что с тобой случилось, не в силах был исправить сам, - таймлорд отбрасывает шпагу на темный пол и сжимает опустевший кулак. Затем он поворачивается и возобновляет поединок взглядов и воль. Его разум хватается за пересечение и течёт, течёт в чужое сознание, пытаясь пробить насквозь ментальные щиты Доктора.
Поначалу кажется, что это бесполезная затея, но - Мастер замечает это - тот сам как будто стремится наладить связь. Будто тоже течёт навстречу и хочет разобраться, искренне хочет.
Он закрывает глаза резко, до тяжелой боли, стучащей в висках.
- Я должен быть мёртв сейчас, - сообщает Мастер в конце концов сухо, - Это проблема. Либо я, либо она. У нас нет никакого "если бы" и никакого "все будут живы".
Он разворачивается и пинает панель управления коленом, бьёт сверху не глядя по рычагам кулаком, выбивая искры (из ТАРДИС) и шипение (из собственного горла). Боль успокаивает, разливаясь по натянутым нервам и заставляя Мастера сжаться, удерживая контроль над рассудком. Вдох, выдох. Однако, искры продолжают лететь, сочась из всех щелей консоли. Гул нарастает.
Затем панель управления вспыхивает, едва не объятая пламенем, и всё погружается в темноту.

Темнота резко примиряет их, затыкая посреди ссоры.
Это ощущение, когда достигшая эмоционального пика ТАРДИС почти полностью отключается от его мозга, вызывает у Мастера нежную ностальгию по его первой капсуле, чья успокаивающая близость скрашивала ему первые десятилетия хаотичных передвижений по вселенной в попытках пересечься с Доктором. Её присутствие в мире для него всегда будет очевидно. И, как сейчас, пока глаза привыкают к почти полному мраку, очевидно и присутствие Доктора, всё ещё тяжело дышащего после своей невероятно настойчивой тирады. Мастер испытывает по этому поводу нечто максимально близкое к уважению, которое только может вообразить. Вместе с яркими вспышками, пробежавшими по современной панели управления и погасившими её, уходит и его собственное напряжение, раздвоенность между яростным отторжением и не менее яростной жаждой быть понятым, несмотря ни на что.
- Доктор, - он обречённо выдыхает это имя, как будто тайный шифр. Он - неподвижная тень в бело-пурпурной одежде посреди черноты, обрамленной медленно оживающей аварийной, тусклой подсветкой консоли и временного ротора, словно доказательство, что всё не так плохо, как могло бы быть. Они, по крайней мере, не застряли посреди вихря на полностью не функционирующей ТАРДИС. Да и этот удар не мог привести к действительно серьёзной поломке, но удачно свёл на нет попытки двух таймлордов сыграть в перетягивание каната. Перетягивать больше нечего; можно сосредоточиться на других вещах.

- Я знаю про Розу Тайлер и твою руку, - говорит он севшим голосом, тяжело сглатывая и пряча застрявшую комом в горле усталую нежность. Мастер не знает, как называть (и сейчас не пытается высмеивать, хотя мог бы) маленькие привязанности его Доктора и ужасные, с точки зрения повелителей времени, извращенные и нелепые вещи, которые тот делает с людьми. Красавчик Джек, эта девочка, рыжее недоразумение, отключившее когда-то давно его копии, Клара... Ах, этот Доктор ещё ничего не знает о Кларе, да и сам Мастер помнит лишь обрывки, которые нашарил в разуме своей женской версии, пока они предавались нарушениям совсем других галлифрейских законов. Всё так зыбко в их жизни, и каждое переплетение только усложняет рисунок.
Мастер чувствует прикосновение к своему плечу и решает не уточнять, как именно узнал о Розе Тайлер, в конце концов, она сама осталась без памяти о Вэлианте, когда вернулась в свою вселенную. И, более того, Джек не рассказал Доктору об этом, значит, лучше оставить всё как есть. Тем не менее, он знает так много, а Доктор о нём - так мало.
- Удов я тоже видел, - усилием воли таймлорд возвращает своему голосу ворчливые нотки, но продолжает избегать действительно серьезных тем, - Не ты один бегаешь по вселенной туда-сюда, между прочим.

ТАРДИС всё ещё молчит, сосредоточенная на том, чтобы не потеряться во временном вихре на остатках энергии. Чужой взмокший лоб прижимается к его виску, Мастер прикрывает глаза и тянется рукой к затылку Доктора, чтобы провести ногтями по коротким, пушистым волосам. Это странно, и это быстро закончится, когда они приземлятся.
Он не отвечает, когда Доктор излагает план, лишь молча, осторожно отталкивает его от себя и принимается за дело; ручное управление ТАРДИС всегда выглядит немного безумно и хаотично, тем более сейчас, когда половина рычагов и кнопок не работает вовсе. Мастер выставляет умную машину на поиск временных разломов и абсолютно не удивляется, когда узнает координаты.
- Опять Земля, - таймлорд морщится, не уверенный даже, что в полутьме можно разглядеть эти его эмоции, а потому старательно играет тоном, изображая чуть комичное отвращение, - Ей нужно подготовиться к прыжку, час или два внутреннего времени. Не думаю, что ты сейчас можешь чем-то помочь. А я иду в душ и переодеваться.
И он действительно уходит в глубины теперь не красных, а почти черных коридоров с редкими проблесками сигнальных огней, оставляя своему другу самостоятельно решать, идти следом или нет.

Мастер идёт в темноте очень сосредоточенно и молчаливо, снова и снова жалея об очередном приступе сентиментальности, заставившем его дать лучшему врагу шанс последовать за собой. Как бы то ни было, он сделал это, и теперь Доктор плетётся за ним, заполняя пространство бессвязными, скачущими с места на место рассуждениями.
Что-то в нём - то, что является лишь отражением отражения того Кощея, который по милости того же Доктора сотни лет назад остался в захлопнувшейся чёрной дыре - заставляет таймлорда бросать короткие взгляды на болтающего без умолку собеседника, всё больше приподнимая бровь и то отрицательно, то самую малость согласно покачивая головой в такт чужим вдохам, когда тот берёт вынужденные паузы.

Этот односторонний диалог без диалога постепенно увлекает его, парадоксально пробираясь под кожу Мастера и наполняя геометрически рассчитанную вселенную внутри него новой энергией.
В конечном итоге на словах Доктора о грибах Судного дня он совершенно недостойно хихикает, прикрывая неуместную для себя мимическую реакцию ладонью. А следующая тема заставляет его нахмуриться и отвести взгляд, заглядывая за очередной поворот ТАРДИС так, словно там может оказаться какой-нибудь монстр. Впрочем, если изоморфный контроль клеток в его зоопарке окажется испорчен из-за инцидента в консольной, это не совсем нереально.

Однако, опасность находится не где-то впереди, а рядом.
Стоит Доктору направить на него свою чертову звуковую отвертку, как Мастер резко поворачивается к нему, готовый нанести удар, если это нарушение границ продолжится. Разумеется, теперь его ментальная защита вновь крепка и неприступна, и это безобидное вмешательство ничем не помогло бы его заклятому другу. Лишь когда тот поспешно убирает замолчавший инструмент, Мастер закатывает глаза, по-прежнему не произнося ни звука.
Во-первых, он не знает, нужны ли Доктору ответы в принципе или тот болтает от приступа нервной рефлексии, где второе более вероятно.
Во-вторых, он не знает, какими должны быть эти ответы. Всё свалено в кучу, скорость перещелкивания тем в чужой голове опасно увеличена. Мастер почти заставляет себя успокоиться, сосчитав тридцать раз по четыре (всегда по четыре, всегда-всегда-всегда-всегда), когда Доктор переходит к опасной, очень опасной теме.

Он останавливается и небрежно натягивает на лицо усмешку Гарри Саксона с предвыборных плакатов, как люди девятнадцатого века затягивали на талии узкие корсеты, и резко толкает Доктора плечом к стене рядом с ближайшей дверью, которая открывается сама, уезжая в сторону и обдавая их обоих красными и белыми лучами света.
Пальцы одной его руки смыкаются на плече другого повелителя времени, а второй - на шее, не надавливая пока всерьёз. Мастер придвигается очень, очень близко, приваливается к Доктору всем телом, отделяемый от него лишь не слишком толстой прослойкой греческого одеяния, и смотрит за бегом чужих подвижных глаз, пытающихся оглядеть какие-то мелкие детали или просто не способные сфокусироваться на чём-то одном.

Тогда таймлорд цедит сквозь зубы, упираясь ухмылкой в подбородок (чёрт бы побрал высоту этой регенерации) своего заклятого друга:
- Я и так могу тебя съесть. Влезть в твою голову, сломать всё, что там разбросано в беспорядке, и оставить от тебя одну оболочку, как паук от мухи. Прекрати меня провоцировать, если хочешь добраться до своей обожаемой Земли.
Это соприкосновение заканчивается так же резко, как началось. Таким же был их поцелуй на вытоптанных полях Лаконии. Мастер отстраняется, делая шаг назад и в сторону, и, разумеется, не извиняясь (за что бы?), а затем шагает в открытую рядом дверь комнаты, как раз оказавшейся душем. Словно ничего и не было, а угроза - просто часть их обыденности. В какой-то мере, это так и есть с тех пор, как Кощей перестал надеяться, что Тета Сигма вернётся за ним и предложит, как и обещал, путешествовать вместе. Ну, не то, чтобы Мастер отличался терпением даже тогда, но Доктор и не вернулся.

Среди взрыва красного он видит кое-что новое, вкрапления синего освещения, и хмыкает, добавляя голосу равнодушия.
- Идти полчаса не пришлось, - Мастер обезоруженно добавляет, - О, и посмотри что ты наделал, - под взглядом таймлорда синие лампочки медленно пытаются стать снова красными, а потом подмигивают.
- Портишь всех красоток, с которыми встречаешься, а, Доктор?
Он раздевается одним движением, и волна испачканной земной пылью одежды медленно падает к ногам Мастера. В Академии повелителей времени их учили тому, что тело - преходяще и вторично, а ещё учили относиться к нему, как к костюму, сшитому на заказ. Собственно, так это и было. Все остальные вещи, которые Кощей успел изучить со своим другом и их телами, теперь некому считать дикостью и варварством, потому что все эти чопорные учителя остались в ловушке времени, обреченные там и оставаться.
Доктор уничтожил Галлифрей, а потом спас его, а потом оставил переваривать самое себя.
Очень достойное решение.
Мастер щелкает пальцами, заставляя красную воду литься сверху вниз, и отделяет себя этой зыбкой стеной от Доктора.

Новые и новые слова Доктора смешиваются с шумом воды, рассыпаясь на отдельные фрагменты и окончательно теряя смысл. Сейчас это не великая речь о малом Добре и огромном Зле, которую манифестировал самонадеянный старик, приручивший Мисси. И не злосчастная тирада о прощении и том, что могло бы быть, если бы... Простые слова, нервозный флирт и попытки сосредоточиться на чем угодно, кроме огромной, ревущей пустоты между ними, которую оба таймлорда боятся пройти, чтобы по-настоящему коснуться друг друга - так, как всегда умели, и всегда хотели.
Мастер сглатывает, отвернувшись к стене и опираясь руками о неё. Ощущение чужого взгляда, скользящего по коже, преследует его, оставляя почти реальные следы.

Он всё ещё хочет; когда между ним и Доктором нет великих миссий и стоящих на кону жизней, кроме их собственных, различия так зыбки, что вокруг него разливается ореол синего и красного, смешивающийся в новый, одновременно теплый и холодный цвет. Он опускает голову и закрывает глаза, стискивает зубы и тихо рычит. Или скулит, не зная, связано его желание с тем, чтобы заткнуть старого друга в принципе или заткнуть одним конкретным образом, который они когда-то испробовали во время первой в их жизни запретной поездки на ТАРДИС. Против всех правил, против воли наставников. Их могли бы исключить. Доктора никогда не волновали такие риски, он мог позволить себе быть собой без грохота в голове и страшных секретов за пазухой, давящих на грудь. Мастер не мог себе позволить искренность ни тогда, ни сейчас.

Но это совершенно не важно, потому что бьющая по плечам вода и болтовня Доктора надёжно скрывают его слабость; любое её проявление. А потом он оборачивается, когда к словам добавляются шорохи и раздраженные вздохи. Уголок рта сам собой изгибается, возвращая лицу Мастера подобие улыбки, одновременно несмелой и насмешливой. Он осознает, что попал в ловушку, продолжая наблюдать нелепые попытки Доктора снять с себя многослойный символизм нелепого костюма в полоску и не менее нелепого галстука. Внимание Мастера, которое с лёгкостью может обозревать единовременно целые планетарные системы и галактические империи, концентрируется на одном моменте: ловкие быстрые пальцы, порхающие над горлом Доктора и то затягивающие шелковую удавку на его шею, то пытающиеся развязать влажную ткань.
Таймлорд догадывается: хитрая девчонка, подмигивающая им, подстроила это, конечно же, реагируя на желания Мастера, и игнорируя его страхи. А он не должен был позволять себе даже обернуться. С Доктором всегда так - если начал смотреть, то отвернуться уже невозможно.

Мастер нащупывает внутри себя искры волнения, которые тут же приятной волной покалывания пробегают по его влажной коже. Серьезные глаза теплеют.
- Конечно, - произносит он, не удерживаясь от того, чтобы провести языком по нижней губе в предвкушении окончания чужой борьбы со слоями ткани, - Обожаю наблюдать, как ты проигрываешь чему-либо. Особенно с таким... энтузиазмом. Дай знать, если тебе понадобится помощь, - добавляет таймлорд с натянутым участием в слишком хриплом, чтобы скрывать заинтересованность в исходе поединка, голосом. Он легко представляет себе, как сам затягивает петлю на этой шее, как прижимается к воспаленной от трения коже своего друга и врага зубами и кусает, ощущая вкус Галлифрея на языке. Этот образ так ярок, что Мастер на мгновение задумывается, не является ли он фиксированной точкой их бытия, не подкинутое ли Матрицей это воспоминание из будущего или прошлого, не нарушена ли структура его временного потока так сильно, что несуществующее и существующее теряет очертания.
Доктор успевает за это время справиться со своей задачей и раздеться. Теперь Мастер совершенно точно не может отвести взгляда - в этой регенерации тот мало похож на Тету Сигму, каким Мастер его помнит, слишком жилистый и долговязый, но общая живость и гибкость, а также эмоциональная открытость в лице легко заполняют пустые места в памяти. В своем первом теле Кощей был выше. С тех пор ему ни разу не удавалось превзойти Доктора в высоте регенерации, в лучшем случае уступая лишь на пару сантиметров. И сейчас - не исключение.

Он осознает, что рассматривает, как произведение искусства, каждую деталь чужой внешности, каждый штрих на его теле, острые углы и изгибы, когда Доктор возвещает о своей победе над одеждой. Мастеру кажется, что сейчас его друг ощутит стыд - дурацкое приобретение, подхваченное у человеческих существ, как подхватывают простуду. Он готов вонзить в это лишнее чувство когти, отвлекая врага от своего взгляда, защищаясь правды с помощью нападения.
Но этого не происходит. Просто теперь они оба остались в своих нынешних телах, напряженных от ожидания, и воде, льющейся сверху. Мастер разворачивается от стены окончательно, не скрывая больше ни одной из граней своей заинтересованности. Он приближается, не отрывая взгляда. Сначала шаг, потом ещё.
Так смотрели низшие расы на приближение Доктора, когда называли его Надвигающимся Штормом. Мастеру тоже давали имена, множество имён, которые погибали вместе с цивилизациями, которые его враг не успевал спасти или даже не узнавал, что кого-то надо спасать. Но, в конечном итоге, их настоящие имена, слишком длинные и величественные, чтобы быть переведенными с высокого галлифрейского, известны теперь только им. Мастер прикрывает глаза на мгновение, наслаждаясь моментом осознания: сейчас во вселенной только они равны друг другу. Такая простая вещь.
Такая сложнодостижимая и зыбкая, что даже мгновение стоит столетий борьбы и игры на грани.

Он дотягивается до чужой руки и тянет на себя, ближе к себе, оплетает собой чужое тело и разворачивает их, делая вероятные попытки отступления, которые Доктор мог бы предпринять, невозможными. Прикосновений кожа к коже так много, они сливаются в одну бесконечную цепь, отдающуюся во всех нервах, наполняющую мертвые и холодные пейзажи в глубине Мастера живительным дождём. В фиолетовых лучах, пронзающих воду, теряются остатки различий. Их разумы так близко, это больше не обмен информацией (Мастер всё ещё держит на замке всё то, чего его Доктор пока не пережил), это танец и взаимопроникновение, ментальный поцелуй, неотличимый от физического.
- Ты скучал, Доктор? - говорит он спустя несколько растянутых на века мгновений в чужие губы, а затем обхватывает ладонью шею Доктора, заставляя его опускаться ниже и ниже. На колени.

Добровольное и радостное подчинение звучит чище и честнее, чем любые слова. И всё же Доктор продолжает говорить даже на коленях, как всегда, хотя Мастер уже не уверен, действительно ли тот всё это говорит вслух, или это уже обрывки чистых мыслей; его старый друг всегда был плох в телепатии, вспышки рассеянной психической энергии сейчас практически сами собой сталкиваются с его ментальным полем, сплетаясь, как магнитные волны. Теперь это не приносит дискомфорта, Мастер не отгораживается и не отталкивает, и слова падают в него, как в колодец без дна. И мысли, и чувства Доктора заполняют бесконечное ничто, из которого он состоит под ярким фасадом власти и ярости.
Ничто, в котором сотни лет назад пропал Кощей, и из которого сумел выбраться Мастер.

Прикосновение, которое Доктор дарит ему, ни на что не похоже, кроме, может быть, поклонения, с которым люди приносят кровавые жертвы к ногам своих богов, не имеющих ничего общего с богами реальными. Это и слишком мало, и слишком много, и Мастер шипит сквозь сжатые зубы, крепче сжимая намокшие волосы, в этой регенерации его друга всё ещё беспорядочные, в кулаке. И всё же он не может заставить себя приказать Доктору что бы то ни было. Сейчас, по крайней мере, в таким трудом достигнутом равновесии.
О, нет. Такую власть над собой дарят или добровольно, или никак.
- Ты и этого нахватался на Земле? - снисходительно ворчит Мастер, услышав разлившееся во влажном воздухе люблю и отказываясь принять контекст. Всё, что есть в нём, сопротивляется смыслу сказанного и цепляется за форму, но оба сердца ускоряются до состояния панической атаки, которую таймлорд не может допустить, пока Доктор остаётся у его ног, покорный и дерзкий одновременно с этой улыбкой (или ухмылкой), которую смягчает нежным взглядом.

Узнавание заставляет Мастера вздохнуть и замолчать, когда первый мягкий поцелуй остаётся на его влажной коже. Когда за ним следует новое исследующее касание, и ещё одно, всё быстрее и больше, уже не только губами, но и языком. Века, застывшие между ними, тают. Все эти смерти - и целые жизни, в которых они не знали друг друга, но помнили, всегда помнили. Доктор перестаёт наконец говорить, по-настоящему замолкает, и вместо его голоса Мастер сквозь шум воды слышит что-то среднее между стоном и всхлипом. Страх сотрясает его, когда он понимает, что это его собственный голос. И желание. И тоска. И эти губы, так идеально обхватывающие, и...
Мастер осознает, что уже не держит Доктора, а лишь прижимается пальцами к его виску, транслируя всё, что есть в нём, и то, чего в нём больше нет: отрывистые удары, больше не открывающие порталы в Войну Времени, не зовущие разрушение. Только эхо. Он мотает головой, стряхивая воду с ресниц, и останавливает шум внутри себя, возвращая контроль над происходящим. Сосредотачиваясь на телесном плане бытия, на том, как в такт биению барабанов Доктор втягивает щёки и насаживается сильнее. Мастер практически хнычет над этим зрелищем, изгибая брови.
И смотрит - видит - глубже, что желание это взаимное, не только жажда исследования, но и жажда быть исследованным. Он вновь добирается до волос Доктора пальцами и сжимает, заставляя остановиться.
- Хватит, - Мастер неосознанно зеркалит последнюю из увиденных улыбок Доктора, и замирает, не в силах произнести ничего из того, что хочет сказать дальше. Он прерывисто вздыхает, наклоняясь, чтобы поймать чужой взгляд.

- Я хочу больше, - вырывается из него в итоге вместе с едва уловимой дрожью.
Такая формулировка кажется Мастеру безопасной; он всегда хочет больше, это часть его жизни: больше власти, больше огня, больше Доктора. Часть его жизни также - никогда не получать желаемое. Терять всё в шаге от исполнения плана. Мастер осторожно, будто его друг в любой момент может сбежать, утечь сквозь пальцы, отпускает его волосы, ведет пальцами вдоль резкой линии челюсти и держит подбородок Доктора, последний раз нарочно толкнувшись в чужой рот, и затем полностью вытаскивает член. Подчинения становится недостаточно до боли, точно так же, как не хватает сейчас ловкого языка Доктора на разгоряченной коже. Не хватает его губ на губах самого Мастера. Не хватает и не будет достаточно никогда. Он склоняется ещё ниже, отстраненно осознавая, что в итоге тоже преклонил колени ради возможности быть рядом.
- Назови моё имя, - произносит Мастер тише, и то, что должно было быть приказом, становится просьбой. И он больше не знает, какое из своих имен хочет услышать.