Мастер смотрит на Джека Харкнесса и не видит человека. Перед ним — петля Мёбиуса, скрученная вокруг аномалии, зловещий клубок временных парадоксов, не имеющий права существовать. От этого зрелища на корне его языка собирается кислый привкус рвоты. Он отсылает Джека в трюм воздушного судна, как можно дальше от себя.
— О, Вечные, — тихо шипит он. — Что за уродство сотворил Доктор с этой обезьяной из 51-го века?

Взгляд Мастера пронзает поверхность и видит Джека таким, каким он существует на самом деле: как на тело, выпотрошенное и грубо собранное обратно, сшитое варварскими стежками, которое, вопреки всем законам природы, продолжает жить. Если бы Харкнесс мог видеть так же, как видят повелители времени, его бы уже хватил инфаркт. И ещё раз, и ещё, каждый чертов раз, когда он смотрел бы в зеркало. Мастер ощущает, как дрожит, и почти деликатно тянет пальцами ворот чужой рубашки, когда остаётся с Доктором наедине.
— Как ты это терпел? — выплёвывает он. Это не презрение — в голосе липкий, чудовищный страх. Не «как ты посмел?», а «как тебе вообще удаётся?». Но Доктор молчит. И через пятнадцать секунд у Мастера уже меняется настроение.
— Кажется, я понимаю, — тянет он с ленивой усмешкой, — Это как лакрица. Пробовал? Знаменитое земное лакомство. Сначала тебя почти тошнит, а потом хочешь ещё. Так это работает?

Доктор всё равно ничего не отвечает. Может быть, Мастеру кажется, но в глазах Доктора на миг мелькает сочувствие, проглядывающее, как солнце сквозь тяжёлые грозовые тучи. Это мгновение выводит его из равновесия, которое восстанавливается только тогда, когда леса Амазонки догорают, срезанные под корень лучами лазеров, не изобретённых ещё человечеством.
Он — Прометей этого жалкого мира. Он — Гефест, создавший шкатулку Пандоры из старой будки. И он не может не попытаться если не понять, то хотя бы преодолеть эту новую слабость.
На следующий день он велит привести Джека обратно.

Три секунды. Ровно столько Мастер выдерживает, глядя на него. Потом убивает урода в первый раз и с трудом удерживает утренний кофе внутри себя. Даже насилие над Доктором, над Люси, над планетой не смывает этого ощущения.
Но потом он убивает аномалию дважды. К концу недели он может выдержать прямой взгляд урода почти пять минут, чувствуя, как каждый нерв протестует. Затем число смертей капитана увеличивается. Спустя три месяца Мастер дотрагивается до Джека. Омерзительно для них обоих, но он выдерживает.
Через полгода Мастер сидит в компании, полной взаимного презрения и искромётных шуток, больше двух часов. Он привыкает, вырабатывает устойчивость к его существованию, как организм вырабатывает иммунитет к яду.
И тогда ему становится всё равно.

Сколько раз он убивал его, сколько раз смотрел в глаза аномалии, сколько раз ощущал протестующую дрожь в нервах – это больше не имеет значения. Джек Харкнесс теперь ничем не отличается от любого другого живого существа.
Когда урода уводят, Мастер даже не замечает изменений. И не вспоминает о нём ни в один из следующих дней своего правления.

Мастер приходит в себя лежащим на кушетке в светлой почти до стерильности комнате, ощущая на шее странный тяжелый вес. Ему требуется время, чтобы понять причину, он хмурится и морщится, тянется рукой, преодолевая мешающее напряжение в предплечье. Как будто кто-то запретил ему (запретить ему что-либо невозможно, ничто не может обуздать его волю, он потратил почти тысячу лет на её поддержание, на войну со всеми известными мирами и самим собой) касаться.
Ошейник.
Его зрачки расширяются, пока он ощупывает непослушными пальцами плотную кожу алого - он хорошо знает это, он видел - цвета. Не похожего на кровь, слишком пошло розоватого. Этот цвет похож на воспаленную язву. Мастер тянется ладонью выше по шее, по затылку. Его белесые после неудачного воскрешения и краски волосы взмокли. Затем возвращается, находя рукой застежку ошейника и поддевая её пальцами.
В этот же момент раздается тихий щелчок двери.
- Нет, - голос вошедшего Доктора кажется не приказывающим, но Мастер понимает, что его руки замирают. Он кривится.
- Хороший мальчик, - говорит Доктор, рассеянно улыбаясь в ответ, - Ты молодец.
Это вызывает волну покоя и удовольствия, поднимающихся по позвоночнику Мастера с ошеломительной силой. Он помнит, что так же поднималась по костям и нервам боль, собираясь в убийственные вспышки электричества.
- Что ты сделал? - его голос звучит хрипло и незнакомо, словно обезображенный этим странным подобием удовлетворения, расползающимся под кожей мягкой анестезией.
- Ты умирал, - напоминает Доктор уже серьезно, проходя в комнату и в пару шагов приблизившись. Его высокая фигура нависает над Мастером, закрывая свет. Вокруг взъерошенных волос Доктора вспыхивает яркий ореол от лампы, превращая лицо в темный силуэт. Мастер ощущает, как на его грудь ложится ладонь, силится сопротивляться этому вроде бы легчайшему давлению - и не может.
- Не вставай, пожалуйста, - это снова звучит как мольба, но обездвиживает, а Доктор продолжает говорить, и его печальный тон превращается в обвиняющий, - Я бы не выдержал, если бы ты снова пропал. Ты не знаешь, через что я прошёл с твоей последней смерти.
- Что ты сделал, Доктор? - повторяет Мастер шепотом, осознавая что даже почти не дышит просто из-за этой ладони, спокойно лежащей поверх его тела. Это тяжкий груз, взваленный на него: быть утешением для другого.

Тем не менее, есть и иной план его восприятия: пальцы, лежащие на коже Мастера, принимаются едва заметно поглаживать её, от места их соприкосновения вглубь расходятся щекотные, едва заметные искры. Это стремление, и напряжение, и - снова - удовольствие. Захватывающая ловушка, отмычка разума.
Мастер теряется в этом, полностью прекращая намеки на сопротивление, невольно выгибает поясницу и пытается продлить каждое отдельное касание чужих пальцев, пересчитывающих его ребра и отстукивающих двойной пульс.
- Всё хорошо, - говорит Доктор, наклоняясь. Пальцы его второй руки касаются виска Мастера, и тот, лишенный ментальных барьеров (о чем даже не подозревал до этого) падает сам в себя, теряя всё телесное, кроме жажды разрядки этого накатывающего напряжения.
В глубине только вспышки счастья.
В глубине только голос Доктора.
- Я сделал это для тебя, - звучит со всех сторон и ниоткуда, по тысячам нитей их связи.
Мастер приходит в себя спустя миллиарды внутренних лет, когда вселенная внутри его разума схлопывается, и в последней чёрной дыре затихает последнее эхо нежных слов, похвал и обещаний. Он раскрывает рот, осознавая свое тело заново, с трудом различая его границы и неловко двигаясь навстречу непрошенному удовольствию.
Кажется, прошло лишь несколько секунд, за это время ладонь Доктора сместилась с груди ниже и, отодвинув тонкую простынь, которой был укрыт его пациент, обхватила его стремительно наливающийся член. Это безошибочная, точная ласка выбивает из горла Мастера стонущие вздохи. Он дрожит, не в силах сопротивляться этим ощущениям, но пытается собрать себя обратно из рассыпанных атомов остатков воли, пока может.
Доктор наклоняется к нему ещё ближе, но не целует, а прижимается теплыми мягкими губами к подбородку, неразборчиво всхлипывая.
- Я никогда не оставлю тебя, - от этих едва различимых слов по лицу Мастера пробегает судорога, он ощущает беспомощность и потребность, и удушающее желание. Он не может задать всё тот же один вопрос, потому что стонет, но думает, думает, думает его по кругу.
И Доктор наконец отвечает. Не объясняя, как, но явно ощутив ментальную мольбу и выражаясь по-своему честно.
- Твое тело распадалось, но так я могу сохранить тебя. Здесь, в ТАРДИС, ты можешь быть.
Вот он где.
Мастер пытается понять, где конкретно, может быть вблизи нулевой комнаты, чтобы иметь возможность перенаправить разрушительную силу, разрывающую его тело, в нечто менее...
...нечто более...
...мысли обрываются в нём, и остается только "Ещё, ещё, и ещё", пока движения руки Доктора не становятся почти болезненными. Его тело выкручивает, выжимает удовольствием, а затем всё сбрасывается вместе с оргазмом до состояния пустоты, оставляя влажный след, который тут же стирается с мягким прикосновением простыни.
- Ты молодец, - снова глухо говорит Доктор, отодвигаясь. Тепло не уходит вместе с его ладонью, а остается на коже несмываемым отпечатком, сжимающими оковами, как ошейник. Как тысячи ошейников.
Это комфортно.
Мастер удовлетворенно вздыхает, расслабляясь в чужих осторожных объятиях. Он не в силах пошевелиться какое-то время, но затем чувствительность мышц и кожи возвращается.
- Ты в порядке? - спустя какое-то время спрашивает Доктор мягко, как когда только вошёл, - Не голоден?
- Нет, - безразлично отвечает Мастер на всё сразу. Он не чувствует того кошмара, который заставлял его пожирать сырое мясо и праздничную индейку на Земле с невозможной скоростью.
- Ты помнишь возвращение Галлифрея? - продолжает уточнять Доктор.
Он дергает плечом, пытаясь отмахнуться. Воспоминания кажутся выцветшими, как и искаженное лицо Рассилона, получившего полный заряд электричества и отброшенный обратно в Войну Времени.
- Галлифрей мёртв, - Мастер знает это не хуже Доктора. Даже лучше. Галлифрей был мёртв уже давно и не вернется никогда. Всё, что у них осталось от дома - это ТАРДИС и они сами. Всё, что есть у Доктора - это он. Всё, что есть у Мастера - это Доктор. Даже ритм, преследовавший его сотни лет, затих, и это конец всего.
- Это конец всего, - кивает Доктор, - Но всё хорошо, пока ты тут.
Мастер прикрывает глаза, но не видит своей привычной яростной глубины, бесконечности крови и огня. Он видит лишь изнанку собственных век, тонкие прожилки сосудов.
- А я тут? - спрашивает он сонно. Доктор прижимается губами к его виску, устраивает удобнее в своих руках.
- Конечно, - звучит над Мастером, точно приговор, мягкий и любящий, - И всегда будешь. Я изменил время, и мы оба живы.
Эта последняя фраза звучит как чудовищный оксюморон. Никто не может менять время, это знают все, кто однажды заглянул в Неистовый Разлом. Но Доктор звучит так спокойно и буднично, что сомнений в его словах не возникает.
И новых вопросов больше не возникает.
- Вот и славно, - слышит Мастер сквозь сон, - Хороший мальчик.

В следующий раз он приходит в себя в искусственной ночи, созданной ТАРДИС из уютного отдаленного гула и приглушенного теплого света, в котором всё отдаёт белизной. Он один в своей голове, без доступа к собственным омутам и водоворотам разум кажется плоским, как лист исчерканной чужим почерком бумаги. Открыв глаза, Мастер медленно поворачивает голову, не поднимая её с подушки, и убеждается, что один и в комнате, ставшей его больничной палатой. Он не пытается сорвать с себя ошейник, чтобы не спровоцировать появление Доктора (в прошлый раз он зашёл слишком точно по времени, это не может быть совпадением). Вместо этого Мастер пробует сперва сесть на своей простой постели, с раздражением принимая отсутствие одежды. В условиях меняющихся тел именно одежда становится обозначением для таймлорда, выбранный стиль отражает внутреннее наполнение, и он чувствует себя незавершенным без строгого костюма, не совсем собой.
- Хуже мусорных куч, - ворчит Мастер, проводя влажной ладонью по лицу. Это все равно меньшее из зол. Он пытается собрать свои воспоминания, но находит лишь отдельные, как вспышки молний в облаках, мысли.
Белоконечная звезда.
Рассилон сломал его, а потом отказал ему в исправлении. Оставил умирать.
Доктор не оставил его умирать.
- Идиот, - фыркает Мастер, неуклюже ставя босые ноги на пол. Он двигается аккуратно, пробуя возможности. Он определенно в том же теле, что и раньше, но утечки энергии нет. Электричество всё ещё внутри него, едва ощутимо вибрирует в кончиках пальцев, но не бесконтрольно.
Мастер сжимает и разжимает ладонь, пытаясь вызвать молнию, но добивается лишь ощущения онемения в нервах и снова морщится.
- Ну и где ты? - он говорит чуть громче, оглядывается в пустой комнате и заворачивается, за неимением лучшего, в простынь как в греческую тогу. Прислушивается. ТАРДИС не меняет фоновый гул, и шагов за дверью не слышно, поэтому Мастер осторожно касается ручки двери, открывая её с мягким щелчком.
Его встречает пустынный коридор в таком же равномерно-молочном свете. И ни намека на чужой голос, который остановил бы его. Поэтому Мастер выходит и отправляется вперед, зябко поводя плечами.

Первое время в коридоре нет дверей. Это само по себе не странно, потому что ТАРДИС может быть бесконечной, а потом замкнуть дорогу и пустить тебя бегать по кругу, словно безмозглую белку. Мастер всё ещё не чувствует наблюдения - хотя раньше всегда, всегда ощущал слежку. Он был повернут на внимании, и особенно на внимании Доктора, он хотел быть замеченным. Теперь он невесело усмехается, увидев, к чему приводит желание стать самым ярким, что есть в чужой жизни.
Равномерные звуки вздыхающей машины времени раздражают его, и он принимается от скуки отсчитывать пальцами по коридору знакомый ритм. Мастер не слышит его внутри, разум все ещё стерилен, но пальцы легко угадывают привычный такт, в котором отбивали чечетку по столам, стенам, решеткам и шеям врагов.
Конечно, он все ещё не ощущает вторжения. Но знает о нем, потому что за новым поворотом коридор упирается в единственную дверь.
Мастер раздумывает, не отвернуться ли от неё, но очень не хочет увидеть за спиной глухую стену - или ту же самую дверь. А потому толкает её небрежно локтем.
- Твои намеки очень прозрачны, - заявляет он хмуро, осматривая комнату и стараясь не бросать взгляд на лицо Доктора. Это место похоже на кафе и библиотеку одновременно, в целом, место для завтраков и чтения.
Светлое и спокойное. Имитация высоких окон демонстрирует пейзажи старой Аркадии, отчего Мастер бледнеет и кривится.
- Убери это, - говорит он дергающимся тоном.
- А мне нравится, - сообщает Доктор как будто бы примирительно, отложив книгу на столик перед собой, и щелкает пальцами. Пейзаж меняется на Землю с высоты искусственных спутников, медленно вращающуюся в темноте космоса.
- Так лучше? - мягко интересуется он, словно ожидая благодарности. Мастер равнодушно отводит взгляд, возвращая его не к глазам, а к рукам Доктора, теперь взявшим чашку чая.
- Присядешь? - это вопрос, над которым Мастер заставляет себя рассуждать несколько секунд, а потому Доктор вздыхает и повторяет уже без вопросительной интонации, кивая на соседнее с собой кресло:
- Садись.
Теперь мир кренится и искажается в углах зрения Мастера, и он возвращается к себе, только когда сидит за столом.
- Вот молодец, - одобрительный голос Доктора снова заставляет его парализованно прикрыть глаза, наслаждаясь мимолетной вспышкой смысла жизни, сжигающей накопившееся статическое электричество и переплавляя его в блаженство, которое, наверняка, чувствуют кошки, которых чешут за ухом. С той разницей, что ни единого прикосновения не было. Когда Мастер встряхивает опустевшей головой, это медленно, очень медленно отпускает его, заставляя в панике собирать обратно тающее раздражение.
- Мне не нравится это делать, - говорит Доктор в ответ на его взгляд, и эта фраза вкупе с легким огорчением заставляет Мастера собрать всю волю для демонстрации ехидной улыбки. Он подпирает подбородок ладонью, снова демонстративно прикрывая глаза. И говорит сладким, мурлычущим тоном, от которого сам внутренне содрогается:
- А мне кажется, что ты лжешь. Ты сделал это со мной, разве нет? Это было чертовски талантливо, чем бы оно ни было.
- Не надо, - Доктор говорит это дрогнувшим голосом, и Мастер ощущает, что не может открыть рот. Он вскидывает брови и улыбается слаще прежнего.
- Это плохо, - сообщает Доктор сухим тоном, и, да, долгожданная леденящая боль сжимает внутренности Мастера в тисках. Он зажимает зубами собственный язык, ощущая металлический вкус крови, но не перестает улыбаться.
Ты лжец, - ласково думает он, глядя наконец Доктору в потемневшие глаза. В этих глазах видно, как трудно быть богом, зависящим от наличия свидетеля своей божественности.

Но вспышка, этот мимолётный баланс между ними, исчезает, когда Доктор отставляет чашку и тянет руку — мягко, почти неуверенно, как человек, знающий, что его власть не нуждается в подтверждении, но ищущий прикосновения.
Он гладит его щёку.
И Мастер не может — не хочет, забывает хотеть — отстраниться, даже внутренне. Всё его существо сжимается в точку прикосновения, в единственную во вселенной ласку Повелителя Времени. Не просто Доктора. Настоящего Повелителя, чьё бытие определяет порядок реальности. Сейчас он не чувствует ни паутины Матрицы, ни хода времени — но нежная ладонь Доктора воссоздаёт различие между простым молекулярным существованием и постижением космоса.
- Я забываю, что ты ещё не выздоровел окончательно, - говорит тот с прежним терпением и лёгкой укоризной, - Ты не понимаешь.
И Мастер приоткрывает рот, пытаясь спросить. А затем закрывает его, так и не издав ни звука, кроме восторженного и напуганного вздоха. Доктор всегда восхищал его, если обратиться к сотням лет их совместной истории.
Доктор закончил войну времени и побеждал там, где это казалось невозможным, там, отчего сам Мастер бежал в ужасе.
А теперь - теперь даже время изгибается вокруг него, почтительно подчиняясь каждому решению. Мастер сглатывает, все ещё чувствуя привкус железа во рту. Он ощущает покой и удовольствие, и что он - на своём месте, в длинной тени слишком светлой, чтобы смотреть прямо, фигуры, живёт в ней и прячется от собственного безумия, которым заразил его мир.
Мастер погиб впервые, когда хотел исправить порядок вселенной, и тогда Доктор был тем, кто остановил это. Доктор пожертвовал другом, пожертвовал любовью и привязанностью, оставив Кощея погибать в Чёрном Сердце схлопывающейся сверхновой и вряд ли ожидая его возвращения. Он был готов больше никогда не увидеть его.
И всё же, теперь они здесь, и во всем космосе нет ничего, что отвлекло бы внимание Доктора от него. Это снова звучит:
- Ты бы умер, - и Мастер не может различить, изнутри исходит этот шёпот или снаружи, думает ли Доктор за него или утруждает себя проговариванием вслух. Может быть, разницы больше нет.
- Ты убил Рассилона, защищая меня, - напоминает Доктор, окрашивая месть в понятные ему оттенки.
Да, так и было. Мастер хотел, чтобы ублюдок, испортивший ему всю жизнь, сгорел в электрической пытке. Он хотел бы подобраться к нему поближе и задушить голыми руками, пока тот регенерирует, чтобы втянуть в себя весь восхитительный артрон, может быть, тогда его голод был бы утолен естественным образом. Может, тогда он смог бы спасти себя сам, а если нет - это всё равно стало бы отличной историей, передающейся из уст в уста на любимой Доктором планетке, вид которой продолжает покачиваться в ненастоящих окнах.
- И я хочу, чтобы тебе было хорошо, - звучит почти стеснительно, учитывая, что это слова бога, взявшего на себя ответственность за сам принцип существования другого. Как будто Тета Сигма, мнущийся от волнения, первый раз целует Кощея, дрожа от осознания запретности такого рода контактов.
Сейчас они оба, впрочем, не дрожат. Доктор опускает руку и возвращается к своему чаю.
- Позавтракай, пожалуйста. Тебе нужно есть, - говорит он уже буднично, и затем спохватывается, запутываясь взглядом в складках простыни на груди Мастера, - Я забыл про одежду, извини. Найду что-нибудь попозже, но сперва поешь. Надо проверить, всё ли в порядке.

Он ест, почти не различая вкус. ТАРДИС создала еду, максимально похожую на настоящий земной завтрак, омлет и овощи. Это сюрреалистично, и именно потому работает; каждое движение - автоматика, механический процесс, в котором участвует только тело. Если сосредоточиться, то можно понять, что это хорошая еда, и она придает сил, а не сжигается в бесконечной гонке. Электричество остаётся в нём, но крепко спит. Доктор делает вид, что читает, но на самом деле внимательно следит за ним поверх своей книги, готовый, видимо, среагировать на что-то.
- Ты не уверен в том, что сделал? - спрашивает Мастер небрежно, отодвигая тарелку и вилку. Его взгляд становится внимательным: любая информация важна для понимания происходящего. Доктор заметно расслабляется, очевидно, уже зная о его состоянии достаточно, и качает головой. В уголках его глаз собираются морщинки, словно он, прячась за изданием, безнаказанно улыбается.
Мастер вздыхает со слабым раздражением, откидываясь в кресле.
- И что мы будем делать?
- А что бы ты хотел? - уточняет Доктор с облегчением, будто ожидал очередного ядовитого замечания. У Мастера, к несчастью, нет для него ни яда, ни колючек, по крайней мере, сейчас. Но он многозначительно щелкает пальцем по стягивающей шею полоске красной кожи. Он так и не видел себя в зеркале, но в простыне и ошейнике должно быть зрелище, достойное самых эпатажных межзвездных изданий.
- Я бы хотел сжечь это, - заявляет Мастер, проверяя реакцию.
- Нет, - Доктор качает головой, вновь откладывая книгу в сторону, теперь вверх обложкой. Мастера дразнит перевернутое заглавие, и он фыркает, переключаясь на него:
- Кастанеда? Земные философы...
- Ты перечитывал "Войну миров" по крайней мере десять раз в те годы, когда... - Мастер перебивает его, потому что не может не ответить на эту провокацию прошлым, прекрасным прошлым с дуэлями на шпагах, остроумными взаимными манипуляциями и равенством положений:
- Ты прекрасно знаешь, что у меня не было выбора, развлекал себя чем мог.
- Хорошо, - Доктор вскидывает примирительно руки ладонями вперед, - Тем не менее. Ты не можешь его снять.
- Это жалкая попытка сделать меня питомцем... - начинает Мастер в своём маленьком бунте, просто потому что не может вынести, совершенно не может вынести простое "нет". И Доктор восхитительно меняется в лице, бросается вперед, сгребая в кулаке ткань, частично закрывающую его, единственную одежду для него в этой больничной реальности, стерильной до пустоты. А другой рукой касается ошейника и - смысл фразы "не можешь" наконец доходит до Мастера. Как и смысл всех остальных фраз.
Это не просто полоска кожи, нацепленная на него ради забавы глупым человеческим миллионером, больше нет. Это принадлежность, воплощенная в образе. Это часть его самого в мире, вращающемся вокруг Доктора.
- Может быть, я придумаю, что сделать с этим, - говорит Доктор, гладя его горло, - Изменить время проще, чем изменить тебя.
Это прекрасное ощущение.
Это ужасное ощущение. Мастер изгибает губы, пытаясь сказать что-нибудь едкое, назвать Доктора не то презренным романтиком, не то тайным извращенцем, и не может вдохнуть. После того, как тот сам провел в год в качестве его собаки, это не кажется странным для них. Понимание принадлежности должно быть именно таким. Воплощение идеи, если можно так сказать.
- Мы можем путешествовать. Посмотреть миры, - говорит Доктор над ним с мягкой задумчивостью, - Может, сжечь парочку? Ты бы этого хотел? Теперь я могу их вернуть, если что. Так что все в порядке, и все хорошо, и всегда будет. 
- Какой смысл? - Мастер так удивлен этим возмутительным предложением, и так поглощен чужими касаниями, что даже не цепляется за ощущение бессилия. Или привыкает к нему. Или никакого "или" нет, и между бессилием и удовольствием Доктор поставил знак равенства, потому что так захотел.
В очередной раз осознание таких возможностей в чужих руках прокатывается по телу Мастера горячей волной.
Доктор пожимает плечами. Раньше вопросы смысла никогда не беспокоили их, смыслом был сам танец в пустоте, оставляющий за собой провалы, смерти и разочарования. Теперь они так близко, что не могут пошевелиться.
- Так что бы ты хотел? - спрашивает Доктор снова, с явной неохотой отстраняясь. Его прикосновение всё ещё цветёт на коже Мастера, как и все предыдущие, медленно испаряясь. Пока это происходит, так трудно собирать мысли воедино. И всё же, даже в отрыве от барабанов, в отрыве от всего себя Мастер продолжает быть собой под этим пытливым и ласковым взглядом.
- Одежду. И что-нибудь интересное, - он пытается быть рациональным и говорить на привычном языке, но его руки дрожат, а в углах глаз собираются слёзы.

Доктор даёт ему возможность выбрать одежду самостоятельно, и выбирать есть из чего; ТАРДИС просто открывает весь имеющийся гардероб, и Мастер с удивлением осознает, что умная машина больше не злится на него даже немного. Как будто их прежние взаимные обиды не имеют значения и, скорее всего, так и есть. Он чувствует тонкую вибрацию стен, согласный мурлычущий гул под ними, и кивает ей, как заложник - заложнице.
Если они оба теперь существуют в тени Доктора и связаны с Доктором, спорить больше не о чем. Мастер думает об этом, двигаясь вдоль полок и пытаясь собрать такой костюм, чтобы ошейник вписался в него. Несмотря на заверения своего тюремщика и собственные ощущения, он всё равно то и дело поддевает и царапает плотный ремень, вцепившийся в его шею, ногтями. И каждый раз его пронзает не боль, но волнение. Будто в его ментальных полях, недоступных напрямую, но все еще существующих, всё натягивается и застывает. В конце концов Доктор окликает его из дверей:
- Я чувствую это.
И Мастер фыркает, нарочно подлезая под ошейник пальцами уже куда более дразнящим движением. Ему становится тяжело дышать, когда он проталкивает между своим горлом и алой полоской кожи почти всю ладонь, и тут его затылка касается теплый выдох, а запястье перехватывают.
- Может быть, тебе не так сильно нужна одежда? - голос Доктора звучит раздраженно, но и понимающе. Он прижимает чужое лицо к вещам на вешалках, украшенным рубашкам из викторианской эпохи, которые вызывают у Мастера ностальгию по профессору Яне, которым тот когда-то был. Он шипит, и короткие волоски на загривке встают дыбом, электричество рвётся из его пальцев, чтобы осесть под кожей невыносимым зудом. Только там, где тело Доктора соприкасается - через простыню и костюм - с его собственным, сосредотачивается жизнь, только так ослабевает звенящее напряжение.
Мастер прогибается в пояснице, пытаясь увеличить и продлить контакт, и Доктор мгновенно отступает, оставляя его наедине со сжигающей нервные окончания энергией. Он покачивает головой, когда Мастер оборачивается через плечо, и улыбается - той самой улыбкой, по которой можно сходить с ума, без разницы, какая это будет из регенераций.
- Которое это тело? - спрашивает Мастер, чтобы отвлечься от того, что разрывает его изнутри, что бродит в нём и вертится, дикая сила, прирученная Доктором ради сохранения жизни своего лучшего врага. Доктор задумывается на мгновение (задумывается о том, ответить, солгать или промолчать), но затем, всё так же улыбаясь, говорит:
- Десятое. Я сохранил его дважды, хотя должен был регенерировать.
Даже ребенок сосчитал бы, и Мастер кивает в ответ:
- Ты потратил все. Дальше ничего.
- У тебя тоже, - быстро произносит Доктор. Его взгляд на мгновение допускает тревожность, и поэтому Мастер не двигается с места. Наоборот, он поворачивается прямо поверх рубашек, хватаясь за трещащую ткань и сжимая в кулаке кружева и рюши. И повисает на них, демонстрируя напряженную открытую шею с алой полосой поперек, не пытаясь удержать спадающую простынь.
- Да, - произносит он мечтательным тоном, - Что будет, если я сниму его?
- Этого не случится, - говорит Доктор с той одержимой и безнадежной уверенностью, с которой ласкал своего пленника и называл хорошим.
- Никогда? - Мастер слышит треск, и ему кажется, что это не ткань под пальцами, а смысл его существования трещит по швам. С той разницей, что если она порвется, его жизнь сошьют обратно, а вот рубашки никто не станет восстанавливать. И ответ на последний вопрос звучит невероятно сладко, потому что вместе с одним коротким словом Доктор придвигается к нему и подхватывает его, гася кипящее электричество собственным телом:
- Никогда.

Вечность глубины чужого разума обрушивается на него, словно на нырнувшего в океан с высокой скалы человека. Повелитель времени не может существовать в отрыве от ментальных полей, от Матрицы, от того, что и делает его, собственно, повелителем времени. Мастер пытается цепляться за воду, за бесконечные гладкие стены колодца, в который попал, но слабость (откуда она? почему она?) мешает ему, и течение влечет и влечет дальше: в жидкое пламя, опаляющее края его свернувшегося, будто младенец, разума. Мимо всего, что загромождает голову Доктора, мимо вспышек сожалений и вины, в грохот войны, в голоса всех знакомых ему существ, в размеренный шепот ТАРДИС, поющей свои сны. Синяя, синяя, синяя тьма, плачущая по своему вору, который потерялся в ярком свете. Мастер пролетает еще дальше и видит себя, ощущает себя на вкус, каждую из увиденных другим жестокостей и добродетелей. Когда-то у него были синие глаза, в которых отразилась Смерть, и теперь Мастер снова помнит это, и задыхается, словно наглотавшись темной воды Леты, которой больше нет вместе со всем Галлифреем. Впечатлений и памяти так много, и это все так реально, что он ощущает, словно каждый его нерв тлеет и шипит под кожей. Он растворится, растворится здесь, и никогда не выберется отсюда, и его больше не будет, и ошейник вспыхивает на его шее, точно раскаленный металл, и...

Доктор держит его, укачивая в своих объятиях на полу среди разбросанных вещей. Мастер ощущает прохладную ладонь на разгоряченном лбу, стирающую с кожи испарину. Он хватает воздух ртом, словно и правда тонул, дергается от судорог и кашляет, а потом хватается за руку Доктора пальцами, сжимая так сильно, что почти перестает чувствовать что-либо, кроме боли. Вот последствия последней из его глупостей - веры, что он нужен не только как орудие возвращения. Что барабанная дробь, разрушавшая его столетиями, значит что-то кроме факта его использования Рассилоном. Жгучая ненависть к старому дому снова затапливает Мастера, и он захлебывается в ней, не сопротивляясь жгущим грудную клетку рыданиям. Доктор, всё ещё склонившийся над ним, пытается что-то говорить, и его утешающий шепот не складывается в слова ни одного языка, знакомого Мастеру.
Затем он понимает, что делает и в чьем присутствии, и пытается выбраться из чужих рук, отталкиваясь от них, как загнанный зверь. Это трудно, хотя Мастер напрягает все силы, сжимает зубы и извивается. Так сбрасывающая кожу змея цепляется за камни боками, пытаясь освободиться от старой чешуи.
- Тихо, тихо, послушай, - в голосе Доктора Мастер угадывает жалость, от которой рычит только сильнее, пока его не отпускают, обнаженного и дрожащего, позволяя спрятаться в глубине обширного гардероба.
- Всё будет хорошо, я это исправлю, - летит вслед, заставляя Мастера ещё сильнее забиваться в угол, теряя ощущение направления. Он кусает ребро ладони, почти рвёт зубами кожу, не обращая внимания на то, что эта боль отдается в шее. Его пробирает дерганным, невеселым хихиканьем; как Доктор собирается исправлять то, чего больше нет и, оглядываясь назад, может быть даже и не было? Не в той мере, как ему казалось раньше. Мастер думает о том, что если бы сейчас все это понимание наполняло его ментальные пустоши и обломки, а не скользило по поверхности, не имеющей глубины, задыхался бы он?
Может быть, это хорошо, что никакой глубины в нем больше нет.
- Нет! - сдавленный рык смешивается со вскриком боли, когда кожа лопается под его зубами. Нет, он всё ещё Мастер, и всё ещё может что-то. Его использовали, но он выжил, пережил всё, что с ним случилось, обманул Смерть снова, и еще столько раз. Он придет в себя. Он должен прийти в себя. Должен, должен. Мастер слышит приближающиеся шаги и поспешно затягивает место укуса ближайшей тряпкой, срывая её с вешалки.
- Не подходи! - он пытается вложить в свой голос угрозу, а не ужас. Хотя противопоставить чужой, почти божественной воле ему нечего. Однако, шаги действительно останавливаются.
- Ты в порядке? Нет, я не подхожу, я тут, просто тут, - Голос Доктора кажется растерянным, каким он был на лондонской свалке, где Доктор впервые услышал реальность чудовищного ритма, искажавшего сознание Мастера. Ритма, который тот носил в себе, возрождаясь и умирая, постоянно. Он думал, что это единственное доступное ему постоянство, но теперь и оно исчезло.
- Можно? - спрашивает Доктор спустя полминуты тишины, и Мастер прижимается к стене спиной, чувствуя утешающий звук, с которым живёт ТАРДИС. Раньше её гул никогда не был утешающим, но теперь он успокаивает.
- Нет, - говорит Мастер чуть спокойнее, сдерживая всхлип.
- Х-хорошо, тогда... - Доктор, судя по звуку, кажется ещё более растерянным. Или испуганным, Мастер не может разобраться, пока сам еле держится на границе истерики. Доктор мог бы, наверняка мог бы сказать что-то, что заставило бы его не сопротивляться, но медлит, а затем и вовсе отступает, - Я буду неподалеку. Ты можешь выбрать, что хочешь, и, может быть, принять душ. В ванной есть антисептик. А потом я всё исправлю.
Его шаги удаляются, хлопает дверь.